Чтение онлайн

Старик поставил плошку на землю и показал, как будто он отрывает себе палец, а потом сложил руки таким хитрым образом, словно бы фаланга его большого пальца могла сама двигаться по ладони. Мия засмеялась, отставила плошку и попробовала сделать так же. Дядюшка Гейб чуть подправил положение её рук, и на третий-четвёртый раз у неё уже вполне сносно получилось. Сидевший напротив Вик одобрительно заулыбался и захлопал в ладоши.

— А ты, дочка, молодец, ишь хваткая какая.

— А где сейчас тот парень? — она допила оставшийся на дне плошки суп одним большим глотком и кусочком хлеба принялась подбирать остатки со стенок.

— Так убило его. Мы ж полгода в Вертвейле маялись, а потом-то нас послали эту… столицу ихнюю брать. Там-то вот… д-а-а… — старик снова замолчал, пристально рассматривая свою уже остывшую похлебку.

Мия подчистила плошку, доела хлеб и обтёрла рот рукавом рубахи. Олли, давно съевший свою порцию, растянулся на одеяле и тихонько сопел во сне.

— Поганая то война была, вот что я тебе скажу, дочка. — после долгой паузы сказал старик.

— Так какая война не поганая, дядюшка? — перебил его Вик.

— И то верно, да только что тебе, сопляку, знать-то об этом. Вы-то, ребятишки, войны не видели, да и упаси вас Мальтерия, и не будет её на вашем веку, — тут старик осёкся, поджал губы и с опаской глянул на Мию, но она в ответ чуть улыбнулась и коротко кивнула.

Так-то с незнакомцами не принято было о вере говорить, тем более первым признаваться, что старым Богам верность хранишь. Допив наконец свою похлебку, старик вытер рот рукавом и продолжил:

— Война это вам не игрушки, детки. Когда вот эти их… как их там, снаряды их магицкие прям над головой рвутся да пули свистят… А нам ведь даже энтих аркебузов и не дали, мол, на всех не хватает. Вот так, с саблями да с жопами голыми, прости, дочка, на стены и лезли. В нас вот одним этим снарядом попали, так я-то выжил только оттого, что меня трупами да ногами оторванными засыпало. С тех пор у меня одно ухо и не слышит. А так почти все, с кем в вертвейлских казармах дурью маялись, все там и полегли. Я-то думаю, что меня Мальтерия уберегла, я ей всю войну только и молился. Мы с жинкой-то до того в церкву ходили, вроде как Длани верны были, да только, как нас в пекло отправили, я вот… А у нас в полку ведь капеллан был, всё нам лбы маслом этим вонючим мазал, да только, как пули засвистели, так едва ли не все Сигорду молиться стали аль Мальтерии. Правда, капеллан нас за то карами не стращал, по-ихнему-то, ежели кому из пятерых Богов молишься, то как бы и не совсем ересь получается, даже если их по имени зовёшь, а не Дланью Небесной. А ты-то, дочка, небось Алетине молишься?

— Ну… вроде того, — говорить дядюшке, что больше Алетины она молится Демитии, Мия не решилась.

— То и верно, она таких боёвых, как ты, всегда защитит. Но ты и Мальтерию не забывай. Я-то вот, как мы ту столицу взяли, так и перестал ей молиться, так она меня и наказала. Мы ж ещё два года в Каланте стояли, а как отпустили нас, я вот домой вернулся, а жинка-то моя… Пока я солдатскими сапогами грязь месил, она с нашим старостой спуталась, тот и погнал меня из села, мол, у них уже своя семья, а я им не нужен, да и у деток новый отец. С тех пор вот и странствую, оболтусов этих подобрал да и…

Голос старика стал неразборчивым, он бросил плошку на землю, достал из-за пояса плоскую флягу, открыл её и сделал большой глоток. Резкий запах не позволил усомниться в том, что внутри была огненная вода, ну или что ей подобное. Мия подтянула колени к груди, обняла их руками и замерла, всматриваясь в танцующие перед ней языки пламени. Какая-то странная, тянущая тоска оплела её сердце, легла на плечи тяжёлым, шитым из стальных пластин плащом. Отчего-то рассказ дядюшки Гейба произвёл на неё слишком уж гнетущее впечатление, хоть и особой чувствительностью она никогда не отличалась. Про ту войну она толком ничего и не знала, да и не интересовалась никогда. Каланта лежала слишком далеко от Портамера, на северо-западе Тарсии, да Мие о ней никогда особо и не рассказывали, правда, калантийскому вроде как учили — и, на удивление, Мия хорошо его знала, пусть и поводов говорить на нём у неё почти и не бывало, в отличии от того же серенгарского. Но она вообще была способной к языкам, ей это часто наставники говорили.

Пока она сидела, словно заворожённая пламенем костра, Вик снял с рогатины котёл и вместе с пустыми плошками сполоснул в ручье, убрал их вместе с остатками провизии в телегу, а потом сел поближе к Мие.

— А у тебя глаза красивые, — парень протянул руку и тронул тыльной стороной ладони её щёку, едва касаясь провёл вверх, к скуле, и запустил пальцы в волосы Мии, — тёмные, а на свету будто золотом светятся. Прям как мёд.

— Спасибо, — она хихикнула, млея от его ласки, ощущая себя невинной девицей, украдкой сбежавшей из дома на тайное свидание с возлюбленным. — Значит, Олли у вас акробат, дядюшка фокусы показывает, ну а ты что умеешь?

— Я-то? Да многое, — Вик лукаво улыбнулся и продолжил перебирать её кудри, иногда слегка касаясь уха или шеи, отчего каждый раз по телу пробегала волна сладкой дрожи, во взгляде его явственно читалось, что говорил он не только и не столько о фокусах или ещё каком актёрстве. — Показать?

На удивление, после её одобрительного кивка Вик не повалил Мию на одеяло, не начал целовать и не засунул руки под рубаху, а наоборот, поднялся и пошёл к телеге. Конечно, впереди у них была целая ночь, да и дядюшка Гейб всё ещё сидел рядом, пусть и в полузабытье после выпитого клевал носом, иногда бормоча что-то нечленораздельное, но Мие на секунду даже стало обидно.

Вик вернулся от телеги с длинной, позвякивавшей звеньями цепью, на концах которой темнели какие-то полусферы, и тремя палками вроде факелов, достал из костра горящую ветку и отошёл шагов на десять. Рубаху он уже успел скинуть и снова щеголял с голым торсом, с этими бугрящимися на руках, груди и спине мышцами, увитыми выступающими венами предплечьями, сверкающей в отсветах костра бронзовой кожей и дорожкой золотистых волос, убегающей по подтянутому животу под пояс штанов.

Наверно, Мия слишком задумалась, залюбовалась его идеальным телом и пропустила тот момент, когда в руках у Вика словно зажглись два маленьких солнца и завертелись вокруг него. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что то не солнца и не упавшие с угольно-чёрного неба звёзды, и не какая-то магия — а жарко горящее пламя на обоих концах цепи, протянутой вдоль плечей Вика. Он ловко крутил цепь руками, плавно двигаясь словно в каком-то ритуальном танце, огненные шары выписывали вокруг него круги, дуги и восьмерки, рисовали во тьме замысловатые узоры, сыпали сотнями искр, гаснувших на самом подлёте к земле, и отблески этих шаров пятнами теплого света метались по полянке. Рыжевато-каштановые волосы парня мерцали золотом, поблескивали выступившие на коже капельки пота, и Мие показалось, что перед ней играет с огнём не какой-то бродячий артист, а само воплощение Сигорда, бога огня, воинской доблести, мужественности и отваги.

Внезапно подкинув цепь высоко в воздух, Вик подхватил её так, что она сложилась пополам, и в одной руке у него теперь пылали обе полусферы. Он поднял с земли те самые палки, по одной быстро поднёс к горящим ещё полусферам, сразу же подбрасывая в воздух, как только их обмотанные тряпками широкие части занимались огнём. Когда все три уже вспыхнули, он отбросил цепь и принялся жонглировать ими, бросая то выше, то ниже, закручивая то сильнее, то слабее, иногда заводя руки за спину или, наоборот, сильно разводя их по сторонам. Потом, подкидывая факелы высоко и словно бы немного вперёд, подошёл к самому костру, поймал все три почти одновременно, резко воткнул их в землю, склонился к Мие, подцепил её подбородок пальцами и зашептал в самое ухо:

— Поехали-ка с нами, красавица. Научу тебя жонглировать, а дядюшка — всяким его фокусам. Я тебе весь мир покажу, а по ночам любить буду, как настоящую королеву.

Она бы поехала. Правда, в этот миг, одурманенная его бархатистым голосом и щекочущим шею дыханием, ничего Мия не хотела больше, чем согласиться, путешествовать с ними по всей Тарсии, побывать и в картийских горах, и на калантийских равнинах, и в шумном, полном молодых студентов и почтенных профессоров Мидделее, и на заснеженных предгорьях близ Монтенэджа, познать все премудрости фокусов у дядюшки Гейба, и всю сладость любви Вика, если бы только… Если бы только она всецело не принадлежала Гильдии. Если бы на шее не висел мельничным жерновом долг в три сотни золотых. Если бы не знала она, какая судьба ждет любого беглого гильдийца, решившего, что можно плюнуть на гильдийский выкуп. Она бы обязательно согласилась.

Не дождавшись ответа, а может, приняв молчание за невысказанное согласие, Вик уже потянулся к её губам, когда дядюшка Гейб вынырнул из своего забытья, махнул рукой и толкнул его в плечо:

— Эй, а ну-ка руки от неё убери! Не порти девку!

Волшебство момента разрушилось. Мия смущённо отстранилась, Вик принялся затаптывать догоравшие угли костра. Пошатываясь и ворча себе под нос что-то о «наглом несносном мальчишке», дядюшка Гейб поднялся и велел Мие идти ложиться спать в телегу, а Вику — забрать одеяла и устроиться под кустами — и чтобы тот даже думать не смел «лапища свои бесстыжие к девке тянуть». Олли даже будить не стали — завернувшись в одеяло наподобие огромной гусеницы, он давно уже спал сном младенца.