Чтение онлайн

– Ты куда?

– Может, адрес остался, указатель, надпись.

– Улица Ленина. У вас была улица Ленина?

– Не знаю. Я же маленькая была. Помню только улицу Герцена. В больницу ходили, запомнила.

– А дом какой? Хотя неважно. Что будем делать?

– Пройдёмся?

– Куда?

– Направо, налево, вперёд. Выбирай. – Асе и правда было всё равно, куда идти.

Детство давно закончилось, как огромный сладкий торт. Каждый день был с новым удивительным вкусом – и вот уже торт съеден, остались только тарелки с крошками воспоминаний. Неужто и жизнь так коротка? Неужто и всем она кажется такой немыслимо краткой? Или только Асе, здесь, в пустоте бывшего города, когда пики елей, как стрелки часов, напоминают о том, чтобы она успела все продумать и осмыслить?

Не спеша пошли налево, несколько раз Ася останавливалась, вглядывалась в обочину: растоптанная лягушка, вся в пыли и грязи. Уже усохла до мумии. Мохнатая чёрная гусеница, без рук и ног, живёт, ползет и даже не представляет, как приятно причесать, пригладить свой мех.

– Чего ты там застряла?

В следующий раз Ася задержалась у нарисованного на дороге солнца. Машины не ездят, рисунок на брусчатке живёт долго. Прикоснувшись, почувствовала, что брусчатка начала по-кошачьи урчать. О нет! Это живой трёхцветный кот – появился ниоткуда, шёл уверенно, смотрел дерзко, по-хозяйски. Ася потянулась погладить. Настроение не совпадало. Кот закатил глаза, криво улыбнулся.

Разве такое возможно?

– Что ты там топчешься? – одёрнул сердито дядя.

Ему здесь неинтересно. И он прав. Асю точно пронзила резкая зубная боль. Она на границе между воспоминаниями и мечтой. А ведь это совершенно разные вещи, совсем не одно и то же. Пока она была в Узбекистане, она завидовала весёлой жизни дяди Гены, его успеху, дому, была уверена, что у неё всё впереди. Мечтала о муже, детях, благополучии. Надеялась жить долго, бесшабашно. А сейчас, похоже, её жизнь лучше, чем у него. Сейчас, сию минуту, у неё здесь живо прошлое, и от этого сердце переполняется теплом. А у него нет здесь воспоминаний, в его душе пустота, только желание найти бутылки со звонкими монетами.

Где-то в глубине деревьев зазвучала песня: «…Ягода-малина, в лес меня манила…»

– Мне одному кажется? – прислушался дядя Гена.

– Если вы про «ягоду-малину», то я тоже слышу.

Дорога свернула направо и сразу упёрлась в человека с косой. Мужчина косил в такт песне. «Ягода» – направо, «малина» – налево, «в лес» – направо, «манила» – налево. Радиоприёмник, висевший на ветке, закашлялся, словно увидел чужих. Человек обернулся, опустил косу. На вид лет пятьдесят, серая футболка, серые штаны с боковым карманом у колена, чёрные калоши, белая панамка из тонкого трикотажа. Лицо доброе, мягкое, как оладушек, с поджаристыми губами, глазами, носом.

Он стоял и ждал, когда они заговорят. Он был уверен, что они обязательно что-нибудь спросят, и он обязательно расскажет все, что знает, если, конечно, их интересует город-призрак, а не мировые тенденции в рок-музыке или ещё какие-нибудь закавыки космического пространства.

– Здравствуйте, – так банально пошла на контакт Ася.

Человек невольно улыбнулся, стянул с головы панамку, вытер ею пот со лба, вернул на место. Дядя Гена поздоровался за руку.

– Мы тут заблудились. Где мы?

– Поскотина.

– Проскочили? – удивилась Ася, пояснила дяде Гене. – Поскотина, ну, это как будто бы пригород.

– О как! А где сама Губаха? – воскликнул дядя Гена, ошарашенный таким поворотом дел.

– Я пытался уйти от любви… – тёплым голосом ожил радиоприёмник.

Человек обернулся на звук, убрал громкость.

– Как вас зовут? – Ася продолжила общение.

– Ренат.

Ася улыбнулась знакомому имени двоюродного брата, вспомнила, как стояли с ним в длинной очереди за хлебом.

Их коротенькие носы ловили сладкий запах сдобного теста. Так убийственно волшебно пахли только кренделя: ваниль, мак, сахарная помадка, поджаристая корочка, а на срезе сырой запах дрожжей. Словно детские слезинки, один аромат быстро накатывал на другой, не успевал скатиться первый, тут же штормил второй. Если бы Ася умела собирать ароматы духов, она обязательно бы соорудила парфюм «Свежий крендель». Из детства осталось два невосполнимых вкуса: мороженого и кренделя. Съели, слопали, смяли – ещё много есть слов для определения того чревоугодия. После покупки кренделя денег на хлеб не осталось, да и сам хлеб закончился, хоть пять раз стой в очереди. Ренат оставил семью без хлеба, а это мать и две сестрёнки, младшей два года. За тот случай ему прилетело. Как конкретно, Ася не помнит, а Ренат вспоминать не желал.

– Мы ищем улицу Герцена. – Ася посмотрела человеку с косой в глаза.

Он задумался, огляделся по сторонам, словно среди запаха свежескошенной травы, тишины и покоя пытался высмотреть указатель или саму улицу, пропавшую где-то в семидесятых годах. Примерно представлял, где располагались в городе здание горисполкома, горкома партии и комсомола, школа, стадион, Дворец рабочей молодёжи. И где-то там была улица Герцена?

– Такой улицы не помню, – честно признался Ренат.

На мгновение он показался Асе ужасным чудовищем, которое появилось перед ними в светлое время суток с острой косой и желанием погубить, запутать, усыпить тех, кто рискнул проникнуть в тайны города-призрака. Человек с косой был воплощением загадочной и безумно злой силы, которая наполняла воздух, пряталась между цветов и деревьев, шептала о чём-то мунковскими вытянутыми провалами дверей, выглядывала из пустых глазниц тёмных окон. Почерневшие телеграфные столбы, как костлявые пальцы, указывали в небо, где безмолвно, с колючими крыльями, реяло тёмное покрывало прошлого.

– А зачем вы косите? – Странно, конечно, но этот вопрос сейчас реально волновал Асю. – У вас корова или коза?

Ренат удивился резкому переходу и вновь улыбнулся.

– У меня туристы с машинами. Прямо к матери во двор заезжают. Вот решил им площадку организовать.

– Вы здесь живёте?

– Не. Я сам с семьёй живу в Новом городе. Сюда приезжаю матери помогать по хозяйству.

– А чего с собой не заберёте? – удивился дядя Гена.

– Не хочет. Говорит, что отсюда переедет только на кладбище. Наш дом ещё дед ставил. В следующем году дому сто лет праздновать будем. Мать сама с хозяйством не справляется, вот я и приезжаю.

То, что здесь кто-то живёт, явилось для Аси неожиданным открытием, появился шанс поговорить с кем-то из старожилов.

– Может, мама помнит улицу Герцена? – вспыхнула надеждой Ася.

Ренат стал каким-то странным, боязливым, растерянным.

– Она больная. Практически ничего не помнит, живёт в радиусе пяти минут.

Это был тупик. Словно погибла последняя живая клетка организма.

– От города ничего не осталось, – продолжил Ренат.

В его мягком голосе прозвучала тоска. Он помнил, как в детстве колесо сухо стукало по ухабам и бесшумно катилось от него прочь, а он нёсся следом по тихой улице, мимо дома учительницы литературы с её чудными бегониями на подоконнике, со шкафом зачитанных, порванных книг, мимо дома печника, с глубокими, как море, окнами, мимо телеграфных столбов, стянутых проводами. На проводах всегда сидели воробьи, похожие друг на друга, как ноты. Тогда Ренат думал, что накопит на мотоцикл и всю жизнь будет гонять по стране, но после школы жизнь притормозила, превратилась в рутину. Все одно и то же, словно Ренат по волшебству попал в центр круга и теперь в промежутках между весной и осенью придумывал себе развлечения на Поскотине: то дрова складывал радугой, то траву косил зигзагами. Как-то в заброшенном Дворце культуры нашёл обломки обелисков, перевёз на тележке к дому. Из кусков собрались бюсты Ленина, лётчика (скорее всего Чкалова), пионера. Аккуратно всех склеил, трещины и сколы подмазал гипсом, выкрасил серебряной краской, установил за забором вдоль дороги. А недавно нашёл две симфонические трубы, у одной не хватало двух вентилей, оба выточил на токарном станке. В общем-то, ничего так получилось, сипло, но пели…

Дядя Гена разочарованно взглянул на Рената. Потом спохватился, что несолидно, по-мальчишески поплыл, как плавленый сырок. Нахмурился, строго посмотрел на Асю, будто это она виновата, что они опоздали и явились в пустоту.

– Вам бы лет десять назад приехать, пока тут ещё что-то оставалось, – подсказал Ренат.

– Вы хотите сказать, что город исчез за десять лет? – удивилась Ася.

– Нет, конечно. Город давно разбазарили на металл, дрова. Надо, не надо – тащили всё. Только когда стали гибнуть люди, запретили.