Сто поэтов начала столетия
Шрифт:
Ироническая концовка в таком контексте выглядит почти демонстративной, если угодно, искусственной маскировкой, – чтобы читателю сподручней было оставаться в границах привычных ожиданий иронической насмешки в стихах поэта-правдоруба.
Есть, однако, у Иртеньева тексты, где этого демонстративного возвращения в лоно иронии не происходит вовсе, а к привычному восприятию его стихов возвращают разве что демонстративно регулярная метрика да рифма.
Вроде все уже песни пропеты,И, казалось бы, сплясаны пляски,Но еще только брезжат сюжеты,Что потребуют яркой огласки.И пока мы в бессмысленных спорахВырываем друг другу чуприны,Где-то там, на кудыкиных горах,Набухают такие лавиныИ такие доносятся лязги,Что смешны по сравнению с нимиЭти милые детские дрязгиМеж не самыми малыми сими.Границы эмоции здесь вовсе не связаны с легкой издевкой над тем в жизни, что и подлежит легкой издевке, непознанные «лязги» жизни отсылают к тайнам невыдуманным, но устрашающим и важным, находящимся далеко за пределами привычного иртеньевского круга бытовых частностей. Конечно, и здесь иронический интертекст исправно работает, но возможные скрытые смысловые и ритмические цитаты скрыты так глубоко, что в реальности их существования вполне можно и усомниться (смысл: «гармония в стихийных спорах…»; ритм: «неужели вон тот – это я?..»).
Подлинная лирика самобытно русского поэта Игоря Иртеньева, как мы видим, начинается там, где иссякает инерция иронического приема, а удалой пересмешник становится внимательным и ранимым наблюдателем своей частной, «сугубо личной» жизни:
Вот так, под разговорчики в строю,Едином и хождении не в ногу,И проживаем друг мой понемногуМы жизнь сугубо личную свою.Этот вывод тем более важен, что и времена сменились, и воздух вокруг иной, о чем сам Иртеньев высказался предельно ясно:
Всего лишь за пяток какой-то летТак изменилась вся система знаков,Что мух не отделить уж от котлет,Козлищ от агнцев, плевелы от злаков.Но сколь бы плотной смесь та ни была,Она всего лишь то и означает,Что отвечает агнец за козла,Хоть тот и ни за что не отвечает.Что ж посмотрим, как будет выглядеть в наблюдениях Игоря Иртеньева реальность сегодняшнего дня. Ирония отошла на второй план – как говаривал полузабытый классик советской истории литературы – не начало ли перемены?
Ряд допущений. М.: Независимая газета, 2000.
Антология сатиры и юмора России XX века. Т. 5 / И. Иртеньев. М.: ЭКСМО-Пресс, ЭКСМО-маркет, 2000. 384 с.
Народ. Вход-выход. М.: Эксмо, 2003.
Избранное. М.: Эксмо, 2005.
Утром в газете… М.: Изд-во АНО «Редакция Ежедневной Газеты», 2006.
Марксистский переулок. М.: Астрель, 2010.
Безбашенный игумен. М.: Олма Медиа Групп, 2013.
Повестка дна. М.: Время, 2015.
Александр Кабанов
или
«Отечество, усни, детей своих не трогай…»
Александр Кабанов изначально самоопределен как человек и поэт, располагающийся между стихий, на теплом южном ветру, в разверзающейся прогалине между языками, культурами, бытовыми укладами – в этом его сила и слабость. С одной стороны – полнозвучный голос способен преодолевать любые слуховые фильтры и ограничения, ничего не упуская, не теряя по пути, чувствуя специфику всех составляющих причудливого поэтического мира, несопоставимого ни с одной конкретной предметной реальностью и – сразу со всеми. С другой же стороны, очень уж часто стали повторяться в стихах Кабанова фразы и особенно перечни на постмодернистском волапюке – эффектные, но одноразовые в своей удивительности и нестандартности.
Челночники переправляют в клетчатом баулеХарона через таможенный терминал,старые боги ушли, а новые боги уснули,электронные платежи, бездна, а в ней – безнал.В позе эмбриона с баночкой кока-колыо чем-то шипящей и темно-красной на вкус,Харон засыпает, и снятся ему оболы,киоск обмена валюты (очень выгодный курс!),школьное сочинение: «Как ты провел Лету?»,берег, плывущий навстречу, в жимолости и хандре,первая женщина – Индра, а последняя – Светас татуировкой ангела на бедре.Она оставила визитку с телефонами этихсамых челночников, жителей Чебоксар.Марк Аврелий был прав: смерть – сетевой маркетинг,а любовь – черно-белый пиар.Баул открывается радостным: «Прилетели!»Харон успевает подумать, как же ему повезло,он еще не видит пустыню, по которой идти недели,и бедуина, который выкапывает весло.Все здесь соответствует всему и псевдонеожиданные и вовсе не странные сближенья лета и Леты, бездны и безнала посылают читателю сигнал об одном и том же открытии, сделанному в литературе лет сорок: мифологическое прошлое не умирает, оно продолжает жить в контурах повседневности, способное объяснить ее, вырваться на волю страшной тайной, проклятием, магическим выходом из безвыигрышного положения.
Мумия винограда – это изюм, изюм,эхо у водопада, будто Дюран-Дюран,мальчик за ноутбуком весь преисполнен «Doom»,ну а Господь, по слухам, не выполняет план.Прямо из секонд-хенда вваливается год,вот и любовь – аренда, птичьи мои права,прапорщик бородатый вспомнился анекдот,лезвие бреет дважды – это «Нева-Нева».Старый почтовый ящик, соросовский ленд-лиздля мертвецов, входящих и исходящих изснежного полумрака этих ночных минут,Что ты глядишь, собака? Трафик тебя зовут.Крыша этого дома – пуленепробиваемая солома,а над ней – голубая глина и розовая земля,ты вбегаешь на кухню, услышав раскаты грома,и тебя встречают люди из горного хрусталя.Дребезжат, касаясь друг друга, прозрачные лица,каждой гранью сияют отполированные тела,старшую женщину зовут Бедная Линза,потому, что всё преувеличивает и сжигает дотла.Достаешь из своих запасов бутылку «Токая»,и когда они широко открывают рты –водишь пальцем по их губам, извлекаязвуки нечеловеческой чистоты.К чему приводит в поэзии состояние подобной легкости бытия, вполне, впрочем, выносимой? Какие у нее новые координаты, коль скоро достигнуть определенности смысла больше невозможно, нельзя надеяться испытать боль или радость, а только перепевы былых ощущений, как с этим быть?
Должна очиститься реторта,и перегонный куб – остыть,поэзия – до мяса стерта,как много надобно забыть!В расстегнутых ширинках комнат,клавиатуру теребя,но, кто рискнет и нам напомнит,что надобно забыть себя?О, сколько жести в этом жесте,багровой кожи с бахромой……я позабыл, в каком ты месте,читатель нелюбимый мой.И я хлебал из общей кружкилитературный cabernet,и не заметит новый Pushking,что старого на свете нет.В этом анизотропном мире, где все направления равновероятны и все реакции идут в дело, возможно разве что помимо прямого намерения попасть в точку, предсказать развитие событий в нашем приземленном одномерном виде. Здесь Александр Кабанов силен, многие его тексты как будто бы предназначены для того, чтобы стать пророческими, воплотиться в реальность.
Отечество, усни, детей своих не трогай,ни плавником, ни ласковой острогой,ни косточкой серебряной в «стволе»…Славяне – очарованная раса,ворочается пушечное мясов пельменях на обеденном столе.А я – любовью сам себя итожу,ты – в переплете, сбрасываешь кожу,как сбрасывают ветхое враньев считалке, вслед за королем и принцем,так бьют богов, так пробуют мизинцем –отравленное зеркало мое.Трехцветная юла накручивает мили,вот белый с голубым друг друга полюбили,вот красный оросил постельное белье…И ты рисуешь профиль самурая,от нежности и от стыда сгорая,отравленное зеркало мое.