Чтение онлайн

– Никто из них такой ерундой заниматься не станет. И месть что-то сомнительная. Университет виру заплатит, сама говоришь. Суду докладчиков Новгород не верит. В поруб [88] меня никто не посадит, в Волхове никто не утопит. Зачем?

– Ну… запятнать тебя хотят. Как волхва…

– Да ерунда! Я волхв-гадатель, к моим ученикам это не имеет никакого отношения. Любой шаман скажет, что исход пересотворения не известен никому и ни от кого не зависит. Это и как шамана меня не запятнает! Это, разве что, может лишить меня учеников на несколько лет. Но им-то это зачем? По сути, они всего лишь на бумаге запишут, что у меня умер ученик. И больше ничего!

– А серебро, Младик? Серебро?

– А что серебро? Вдове я бы и так денег дал, и по наставникам собирать не надо было бы… А суд получит на десять человек такие крохи, что в сторону моих денег и не посмотрит.

– Да я сам на этот суд приду и расскажу, что их Миша был просто трус!
– Ширяй неожиданно стукнул кулаком по столу.

– Не смей так говорить!
– Млад приподнялся, но упал обратно.
– Это не так! Он не побоялся начать пересотворение, он… Не смей осуждать его. Он распорядился своей жизнью, а не чужой. И… он не может тебе ответить, понимаешь?

– Да он бы мне не ответил, если бы и мог!
– Ширяй скривил губы.

– Слушай, ты, гордый и свободолюбивый парень… - Млад сжал зубы.
– Замолчи. Или я тебе за него отвечу. Когда встану.

– Очень я испугался!
– хмыкнул Ширяй.

– Ты слушай, что тебе учитель говорит!
– повернулась к парню Дана.
– А не груби! Не испугался он!

– Мы с Млад Мстиславичем сами разберемся!
– фыркнул Ширяй.

– Ширяй, - Млад вздохнул, - на самом деле, не груби.

– Давайте лучше обедать, - Добробой взгромоздил на стол горшок борща.
– Млад Мстиславичу надо поесть, что он там позавтракал - кошкины слезы…

– Правда, Младик. Теперь тебе надо много есть.

– Можно я сам?
– Млад умоляюще посмотрел на Дану.

– Нет, нельзя.

Через двое суток Млад чувствовал бесконечную усталость: от боли, от неподвижности, от беспомощности, от ночной бессонницы. И частенько думал: а если бы он заранее знал, чем обернется для него это жалкое выступление против Михаила-Архангела, - хватило бы ему смелости поступить так же? Очень хотелось верить, что хватило бы.

Ширяй и Добробой, как только рассвело, отправились в Сычёвку, Дана ушла на занятия, а Млад пытался уснуть, пока ничто его не тревожило. Почему-то именно ночью его глодали тяжелые мысли: и о Мише, и о собственной несостоятельности, и о предстоящем суде. Днем эти мысли исчезали или, по крайней мере, не были столь навязчивы. После мучительных перевязок боль успокаивалась и часов пять-шесть оставалась терпимой, - во всяком случае, позволяла уснуть. И хотя Дана жаловалась, что от нее за версту пахнет этой мерзостной мазью, но перевязывала Млада трижды в день.

Он начал дремать, когда дверь отворилась без стука и удивительно знакомый голос спросил:

– Дома хозяева?

Млад распахнул глаза, сон слетел с него в одно мгновенье: на пороге стоял его отец - в лисьем полушубке мехом наружу, с пушистой шапкой на голове, в меховых сапогах. Почему-то отец всегда казался ему выше ростом, и шире в плечах, и моложе, чем был на самом деле. Впрочем, он действительно выглядел моложе своих лет, никто бы не назвал Мстислава-Вспомощника стариком, ему было немного за шестьдесят.

– Хозяева лежат здесь… - ответил Млад с улыбкой.

Отец снял шапку, отряхнул сапоги друг о друга и прошел в дом, расстегивая полушубок.

– Здорово, сын.

– Здорово, бать. Ты б разделся, у нас жарко.

– Это я по привычке. К больному приходишь - сначала взглянуть, а уж потом…

– Да ты никак к больному приехал? А я думал…

– К больному, к больному, - отец кинул полушубок на стол.
– Вчера мимо нас в Ладогу ехал один мой товарищ, он и рассказал, что ты сверху упал и сильно обжегся, а тебя обвиняют в смерти ученика и тащат в суд.

– Быстро до вас наши слухи доходят, - усмехнулся Млад.

– Это из-за войны. Сейчас часто в Ладогу гонцы едут, каждый день почти. Один из них моим бывшим больным оказался. А у него в университете сын учится. Так что ничего странного, что он ко мне заехал.

– И ты все бросил и помчался ко мне?
– удивился Млад.

– Знаешь, Лютик… Неспокойно мне почему-то было. И без того неспокойно было, а после его рассказа я и вовсе голову потерял. До вечера промаялся, а потом плюнул, запряг сани и поехал. Маме я не сказал ничего.

– Да со мной все хорошо, бать. Здесь врачей - пруд пруди.

– Может быть. Но пока я тебя не посмотрю, в это не поверю. Врачи - врачами, а я волхв-целитель. Неужели собственного сына на ноги не поставлю? И выглядишь ты плохо. Болят ожоги-то?

– Болят. Говорят, долго еще болеть будут.

– Это мы поправим. Я и травы привез, и мази. Да и без них кое-что могу. Давай-ка размотаем тряпки-то…

Млад сморщился:

– Только что перевязывали, двух часов не прошло. Давай лучше попьем медку. Расскажешь мне, как вы живете.

– Нет уж, - отец улыбнулся, - это ты мне расскажешь, как такое с тобой приключилось. И после того, как я сам тебя перевяжу. И не хнычь.

Отец разматывал повязки ловко, рука у него была твердая: он так быстро сорвал пропитанную мазью салфетку, что Млад даже не успел испугаться и опоздал закричать, но на глаза навернулись слезы и крупными частыми каплями потекли по щекам.

– Ничего, ничего… - кивнул отец, хлопая его по коленке, - так лучше. Я знаю.

Он долго разглядывал мокрый ожог с лопнувшими волдырями, пожимал плечами и даже пригибался, почти вплотную поднося больную руку к носу. Как вдруг лицо его изменилось. Он нагнулся и поднял желтую от сукровицы тряпицу, которую до этого отбросил на пол. Смотрел на нее, нюхал, скреб пальцем, а потом спросил, коротко и зло:

– Кто тебя перевязывает?

– Дана… - недоуменно и обиженно ответил Млад.

– Дана?
– брови отца поползли вверх.
– Ты же говорил что-то про врачей?

– Ну да… они тоже иногда приходят. Но Дана перевязывает меня три раза в день… Чтобы легче было. От мази всегда легче.

– Еще бы… - проворчал отец и встал, осторожно положив руку Млада на приготовленное полотенце.
– И кто же дал ей эту мазь?

– Ты так говоришь, будто она мажет мне ожоги ядом.

– Не ядом, Лютик… Не ядом… Так где у вас эта мазь?

– Где-то в сенях, на полке. В черном туеске.

– Я не зря гнал лошадь ночь напролет… - отец направился в сени.

– Может, ты мне объяснишь, в чем дело?

Отец не ответил, но вскоре вернулся, разглядывая туесок со всех сторон. Что-то на донышке его удивило, он поднял туесок и рассматривал его, запрокинув голову. Потом долго нюхал мазь, растирал ее между пальцев, снова нюхал и наконец, вздохнув, поставил на стол.

– Да. Я не зря гнал лошадь ночь напролет. Так кто дал тебе эту мазь?