Чтение онлайн

– Да я понял уже…

– Больно было?
– Млад похлопал парня по плечу.

– Жуть… Угли еще к коже приклеились - не стряхнуть… Знаешь, как все надо мной смеялись? Никогда не забуду.

– Правильно смеялись: нечего бахвалиться, - Млад вздохнул.
– Да ладно. Не переживай. Мало мы глупостей в жизни делаем, что ли?

– То-то и обидно, что правильно смеялись… - проворчал парень.

Когда вернулся Добробой, Млад успел перевязать Ширяю руки. Он хотел уложить его в постель, но тот воспротивился - остался за столом читать книгу. Приходилось время от времени переворачивать ему страницы. Добробой же, с порога увидев повязки, расхохотался.

– И ты, что ли? Ну вы даете! Я троих таких по дороге встретил - с врачебного шли!

– Ничего смешного не вижу, - Млад сжал губы.
– Ему больно, между прочим…

– Так от глупости никакие лекарства не помогут!
– продолжал со смехом Добробой.

– Ты шибко умный, - прошипел Ширяй сквозь зубы.

– Молоко-то не прокисло?
– спросил Млад, покосившись на Добробоя.

– Не, я вечерней дойки дождался. Тепленькое… Хочешь, Млад Мстиславич?

– Ну налей… И Ширяю налей тоже. Мы его теперь с ложки недели две будем кормить.

– Коляда, между прочим, скоро… - вспомнил вдруг Добробой.
– Собирались же, личины делали… А ты? Как колядовать-то будем? И Карачун завтра.

Самый короткий день в году начинался хмуро и недобро. Выйдя на крыльцо, Млад почувствовал приближение не метели даже - бурана. Северный ветер завывал потихоньку, пробуя свои силы, гнал мрачные тучи низко к земле и поземок вдоль тропинок. Над коллежскими теремами вились дымы: занятий не было, все пекли ржаные хлебы и грелись у печек, рассказывая друг другу страшные сказки.

Хийси прятался в будке - в этот день нечего делать на дворе, даже собаке это понятно, а уж такому лентяю, как Хийси, только дай волю не высовывать носа на мороз.

Млад обогнул университет справа и вышел на крутой берег Волхова, разглядывая небо на севере. На открытом пространстве ветер задувал еще сильней - холодный, недобрый ветер: внезапным его порывом едва не снесло треух с головы, набило снежной крупы за воротник и дернуло полы полушубка.

– Что, дед Карачун, тебе не нравится, что я задумал? Так не у тебя же спрашивать буду, - усмехнулся Млад.

Ветер хлопнул по лицу широкой, тяжелой ладонью, взвился с тонким воем вверх и растекся по берегу юрким поземком, словно змей.

Млад еще раз посмотрел на небо и свернул к университетскому капищу.

Там вовсю готовились к празднику: студенты носили дрова для костров и смолили факелы, три волхва что-то бурно обсуждали, водя пальцами по небу, сычёвские мужики расчищали снег.

– Здорово, Млад Мстиславич!
– наконец заметил его один из волхвов.
– Что скажешь?

– Буран будет к ночи. Начинайте раньше и костры не ставьте высоко - к теремам искры полетят.

– Так северный же ветер, как же к теремам?

– С Волхова дунет - как раз в ту сторону и получится, - пожал плечами Млад.

– Хорошо, что предупредил. Настоящий Карачун, ты чуешь?
– волхв подмигнул Младу.

– Ага, - рассеянно кивнул Млад, - красиво должно получиться.

– Что-то ты сегодня невесел. Видал, пол-университета вслед за тобой вчера угли из печек таскали?

– Видал… - вздохнул Млад, поморщившись.

– Уел ты Осмолова, да как уел! Не хочешь сегодня на празднике выступить?

– Нет, я ночью подняться хочу.

– Силы бережешь? Ну, давай. А что это вдруг - подняться? Обязательно сегодня?

– Шаманская болезнь начинается, почти месяц не поднимался. А тут такая ночь…

Дана ждала его - сегодня она была одна, Вторуша сидела дома, в Сычёвке.

– Я думала, ты еще затемно придешь, - она сама сняла с него треух и отряхнула, приоткрыв дверь в сени.

– Сегодня буран будет, я на капище ходил, предупредить.

– Мед будешь пить?

– Нет. Воды выпью, - Млад снял валенки и пошел за стол.

– Что это ты? Никак наверх собрался?

– Ага.

– Жаль, - вздохнула Дана, приподнимая плечи, - такая погода сегодня… Я думала, мы до вечера тут останемся…

– Так и останемся, если ты хочешь, - пожал плечами Млад.

– Я совсем о другом, чудушко, - она посмотрела на него исподлобья.

– А… - догадался Млад.
– Нет, не надо… Перед подъемом - не надо бы. Но если ты хочешь…

– Нет, милый мой, я как-нибудь переживу.

– Тогда просто посидим, а? Только перед праздником мне надо домой заглянуть. Ширяй, представь, вчера руки обжег…

– Что, и он тоже?
– Дана покачала головой.
– Если ты думаешь, что подал пример только студентам, так нет: в Новгороде вчера было то же самое - давние споры решали.

Она села за стол, плеснула ему теплой воды из ковша и переспросила:

– Может, чуть-чуть патоки добавить?

– Не надо. Мне и так тяжело будет подниматься. И погода сегодня такая…

– А что это тебя наверх потянуло? Дождался бы хорошей погоды.

– У меня шаманская болезнь начинается. Месяц не поднимался, - повторил Млад, пряча глаза, и нисколько не солгал: утром он проснулся с сосущей тоской в груди и болью в суставах.

– Младик, что-то мне это не нравится… Ты мне не врешь?

– Нет, - поспешил ответить он.

– А ты не для Родомила ли, часом, собрался наверх?

Млад покачал головой и потупился: он ненавидел что-то скрывать именно потому, что врать ему никогда не удавалось достоверно.

– Младик, не смей этого делать, слышишь?

Он взял ее за руку и снова покачал головой:

– Дана, я сам решу… Я сильный шаман, я знаю, что делаю. Не надо, я не хочу это обсуждать…

До вечера они просидели у Млада, вчетвером, и даже позвали Хийси в дом, чего не делали и в сильные морозы. Пес нерешительно остановился на пороге, и Младу пришлось его подтолкнуть. Хийси огляделся и прилег у входа, понимая, что ему оказана великая честь и злоупотреблять добротой хозяев не стоит.

Пока топилась печь, они рассказывали страшные сказки, как и положено в этот день: под завывание ветра за окном, в сумрачном свете самого короткого дня. Шаманята ежились, но храбрились, Дана же бледнела и прижималась к боку Млада, отчего его рассказы становились еще мрачней и угрюмей.

– Долго выслеживал старый охотник шатуна, три дня ходил за ним по лесу, на четвертый день наткнулся на свежий след. А медведь словно почуял слежку, на дневку не остановился. Пока охотник его догонял, темнеть стало - зимой в лесу быстро темнеет. Оглянуться не успел охотник, а уже не сумерки, а темная ночь. Вот тогда-то он медведя и увидел: бредет по снегу, еле-еле, не оглядывается: худой, ободранный. Тяжело ему по снегу идти, наст его не держит, сугробы ему по грудь. Охотник в снегоступах поближе подобрался, а окликнуть медведя боязно: сильный зверь, голодный, злой.