Чтение онлайн

– А зачем его окликать?
– шепотом спросила Дана.

– Нельзя в хозяина леса стрелять, когда он тебя не видит.

– А почему?

– Слушай. Зашел охотник сбоку, отложил рогатину, натянул лук, прицелился. Хочет крикнуть, а язык не ворочается: страшно. Ночь кругом, а он с шатуном один на один. Так и выстрелил, точно в глаз попал. Упал медведь мертвым. Обрадовался охотник, подошел поближе, но рогатину на всякий случай в руках крепко держит: медведь зверь хитрый, может и мертвым прикинуться. Посмотрел - нет, убитый медведь, не прикидывается. Хотел палку в пасть медведю вставить, чтоб душу его на волю выпустить, и сук сломал, но как тронул медвежью морду, как попытался рот ему раскрыть - тут клыки звериные и увидел. Блестят в темноте, только не клацают, так и кажется, что сейчас в руку вопьются. Испугался охотник, руку отдернул, сучок выбросил. Ну, начал шкуру с него драть. А холодно в лесу, темно… Того и гляди волки живую кровь почуют. Да и не только волки зимой по лесу бродят…

– А кто еще?
– спросил Ширяй.

– О других - в другой сказке. В общем, кое-как шкуру содрал, без всякого уважения. Только голову оставил, так и не смог до морды дотронуться. Смотрит, а медведь тощий, кожа да кости, и мяса-то нету. А до дома далеко… Тащить его кости на себе - напрасная работа. Подумал-подумал охотник, отрубил медведю заднюю лапу - на холодец, - сложил шкуру, а остальное похоронить решил. Снег разрыл, ковырнул землю - мерзлая земля, хоть топором по ней бей… Делать нечего, положил медвежью тушу в сугроб, снежком кой-как присыпал и домой пошел. Долго шел, на следующий день к вечеру до дома добрался. «На, - говорит, - тебе, жена, лапу - вари холодец, держи шкуру - щипли на пряжу». И спать лег на печку: устал, четверо суток по лесу мотался. Баба лапу в котел положила, в печь поставила. Сидит со шкурой в руках, мех медвежий щиплет. А уж стемнело…

– Ой, мама… - шепнула Дана Младу в ухо.

– Это еще не мама… - вздохнул он и обхватил рукой ее плечо.
– Тут слышит под окном голос: глухой такой, жалобный. Вроде, на песню похоже: «Кто-то мясо мое варит, кто-то кожу мою сушит, кто-то шерсть мою прядет». И скрип: тихий-тихий, тонкий-тонкий…

– А чё за скрип-то?
– раскрыл рот Добробой.

– Слушай. Испугалась баба, сидит ни жива ни мертва, а за окном темно, тихо, только скрипит что-то. И вроде как ближе и ближе. И опять голос, под самым окном почти: «Баба мясо мое варит, баба кожу мою сушит, баба шерсть мою прядет». Хотела она мужа разбудить, да от страха шевельнуться не может: руки опустила и молчит, язык к нёбу присох. Слышит - а скрип к крыльцу приближается: тихий-тихий, тонкий-тонкий. А потом как стукнуло что по ступеньке, глухо стукнуло, так дерево о дерево стучит. И опять. Стукнет и скрипнет потом. Слышит - дверь в сени отворяется. И под самой дверью голос: «Здесь мясо мое варят, здесь кожу мою сушат, шерстку здесь мою прядут». Выронила баба шкуру из рук, охотник услышал - проснулся. С печки соскочил, да подвернул ногу, - стоит и шагу ступить не может. Тут дверь распахивается…

– О-ё-ёй, - запищала Дана, - не надо дальше, не надо!

Млад прижал ее к себе покрепче:

– Надо, раз уж начали. Открывается, значит, дверь, а на пороге шатун стоит, без шкуры. На человека похож, только голова медвежья. А вместо отрубленной ноги липовая колодка приделана. Глаза светятся, пасть щерится - клыки блестят и клацают. Увидела его баба и упала замертво. А охотник бежать хотел, но на ногу наступить не может. Подошел к нему медведь: «Ты меня исподтишка убил?
– Убил, - отвечает охотник.
– Ты душу мою на волю выпустил?
– Не выпустил.
– Ты на мне шубу расстегнул?
– Не расстегивал.
– Ты кости мои похоронил?
– Не хоронил.
– Так что ж жена твоя мясо мое варит да шерстку мою щиплет?» И загрыз охотника. Шкуру на плечи накинул и пошел прочь - обратно в лес. И, говорят, той зимой часто возле деревни встречали следы: три ноги медвежьи, а одна - вроде как липовая колодка.

Немного помолчали.

– Ой, Млад Мстиславич… - выдохнул наконец Добробой, - страх-то какой…

– Для детей это, - пожал плечами бледный Ширяй.

– Ой, взрослый-то нашелся!
– повернулась к нему Дана.
– Кто вчера руки-то в угли совал?

– А это не твое дело, куда я руки сую!

– Дана, не трогай его. Пусть его храбрится, - Млад посмотрел на Ширяя.
– А ты не груби, сколько раз говорил.

Добробой, вовремя спохватившись, достал из печи ржаной каравай, с медом внутри, и очень обиделся на Млада, который сказал, что попробует его завтра.

– Ты что, без нас наверх пойдешь?
– спросил Ширяй.

– Да, без вас, - кивнул Млад.

– Почему?
– удивился Добробой.

– Мне надо. И я не собираюсь вам ничего объяснять.

– Очень здорово!
– фыркнул Ширяй.
– Учитель называется!

– Поговори!
– Дана легонько хлопнула его по затылку.

– И поговорю!
– вскинулся тот.

– Сиди уж… - проворчал Млад.
– Ты и бубна в руках не удержишь.

– А я?
– тут же влез Добробой.

– А ты не бросишь товарища в беде, - усмехнулся Млад.
– Пора собираться на праздник.

– Нет, ну как же ты каравай-то не попробуешь, а?
– расстроенно спросил Добробой.
– Карачун ведь. Положено.

– Ничего, дед Карачун меня простит как-нибудь. Сами ешьте.

– Да скотине и то положено давать… - вздохнул Добробой.

– Вон наша скотина, у двери спит, - улыбнулся Млад.

Хийси, словно догадавшись, что о нем речь, стукнул хвостом по полу.

– Слышь, Млад Мстиславич… - Ширяй поманил его к себе и потом зашептал на ухо, - съешь каравая, ничего тебе не будет, ты и так поднимешься, я же знаю. Нехорошо это. Я Дану Глебовну пугать не хочу, а то б при всех сказал. Это ж от безвременной смерти оберег.

– Да что ты, парень? Какая безвременная смерть?
– улыбнулся Млад.
– Завтра съем, каравай весь год оберегом будет.

– Нет, ты сегодня съешь, слышишь? Сегодня.

– Перестань. Мне сегодня надо чистым быть. Я собираюсь высоко лететь.

Добробой тем временем отрезал кусок каравая и уговаривал Хийси его съесть. Пес не очень любил хлеб, облизал мед, а остальное положил перед собой на пол, выжидающе глядя на обглоданный кусок.

– Хийси!
– Добробой топнул ногой.
– А ну-ка быстро! Я что сказал!

– Зажрался… - проворчал Ширяй.

– Да ну вас, - усмехнулся Млад, забрал у собаки недоеденный кусок и намазал его маслом.
– Хийси, мальчик… Давай, лопай. С маслом-то получше будет.

Счастливый пес заглотил оберег от безвременной смерти и лениво застучал хвостом по полу, радуясь, что угодил хозяину.

Ветер взрывал снег и носил его над землей, пригоршнями кидая в лицо. Лес шумел, прогибался под тяжестью ветра, но стоял. Это было только начало - настоящая буря ожидалась к полуночи.

На капище шумно горели костры, и ветер рвал их пламя, отбрасывая сполохи в стороны, стелил огонь по земле, перемешивал искры со снегом и нес их над землей. Студенты подходя получали смоляные факелы, опускали их в огонь и отходили в стороны, стараясь занять места поближе к кострам и кумирам, мрачно смотревшим на людей сквозь метавшуюся снежную пелену. Огонь факелов гудел, дрожал и срывался, сливался с воем ветра и шумом леса, освещая снежную кутерьму вокруг.

– Какая мрачная ночь!
– покачала головой Дана.
– Настоящий Карачун. А после твоих страшных сказок думается только об ужасной смерти.

– На то он и Карачун, - усмехнулся Млад.
– Чествуем темных богов - должны ощущать их силу.

– Тебе страшно?
– шепнула Дана ему на ухо.

– Мне холодно. Насквозь продувает… Если я ощущаю силу темных богов, это вовсе не значит, что я ее боюсь. Слышишь, как гудит огонь? Нам есть что выставить против темноты и мороза.

– Северный ветер размечет наши костры, если захочет…

– Но не снесет наши дома. Лес прикроет. Мы слабей богов, но мы не бессильны. Завтра ты убедишься в этом в который раз.