Чтение онлайн

– Чего? – не понял Славуш.

– Два грана за всю ночь! Никто так дешево не даст, только я.

– Я ничего не понимаю. Тебе нужно два грана или ты хочешь мне их дать?

Спаска почему-то сразу поняла, что нужно девочке, и дернула Славуша за руку:

– Славуш, она хочет, чтобы ты ее любил и дал за это денег.

– Как это «любил»?

– Как муж любит жену, только за деньги.

До него не сразу дошел смысл ее слов, а когда он наконец сообразил, о чем идет речь, то покраснел и едва не бегом бросился прочь с этой улицы, увлекая Спаску за собой. Впрочем, смущение его длилось недолго.

– Она же дитя! Ей же не больше десяти лет! – бормотал он себе под нос. – Надо вернуться. Надо дать ей хоть немного денег, чтобы она больше не торговала собой. Какой ужас, Спаска, какой это ужас! Я даже представить себе не мог! Давай вернемся!

Спаска пожала плечами: она не видела проку в том, чтобы дать этой девочке денег – ведь рано или поздно они кончатся. Тогда она еще не понимала, что Славуш – наивный мальчик, который в жизни не видел ничего, кроме богатого поместья родителей и замка Сизого Нетопыря. В своих предчувствиях она тогда тоже еще не разбиралась, это пришло потом.

И они вернулись на многолюдную улицу, только теперь Спаска заметила, что в свете мозаичных окон стоит не одна такая девочка. И девочки, и женщины, и совсем старухи смотрели на молоденького Славуша хитрыми и алчными глазами, придвигались к свету, расправляли плечи, приоткрывали губы и, словно переминаясь с ноги на ногу, поводили бедрами.

Славуш не смотрел по сторонам, решительно направляясь к девочке, и та, завидев его, довольно и плотоядно улыбнулась.

– Вот, возьми. – Он достал из-за пазухи кошелек и начал выковыривать оттуда серебряные монеты. – Возьми и иди домой.

У девчонки раскрылся рот, но она не растерялась, выхватывая монеты у Славуша из рук.

– Бери, бери. – Славуш грустно улыбался. – Тебе надолго хватит. Только не приходи больше сюда, слышишь?

Услышав звон серебра, в их сторону головы повернула вся улица. И еще одна девчонка, чуть постарше, выскочила к ним из темноты:

– А мне? Почему ты ей дал, а мне нет?

Славуш посмотрел на нее растерянно и, вздохнув, снова полез в кошелек. Спаска знала, что его умершие родители были богаты и он тратит свои деньги, но все равно испугалась: на это серебро какая-нибудь деревенская семья целый год могла жить безбедно.

– И мне! И мне! – Сзади в плащ Славуша вцепилась еще одна.

– И мне!

– И мне!

Не прошло и минуты, как Славуш и Спаска оказались окруженными толпой продажных женщин самых разных возрастов, от девочек до старух. Из толпы тянулись тонкие цепкие руки, смотрели жалобно-злобные глаза, хищные глаза, словно женщины потеряли разум при виде денег. И те, кто не мог дотянуться до Славуша, хватали за волосы тех, кто стоял впереди, надеясь оттащить их назад. И за их визгом и криками было уже не разобрать слов: «И мне! И мне!»

Руки с длинными грязными ногтями рвали в стороны плащ Славуша, впивались в рукава рубахи (и тонкая ткань трещала, на глазах превращаясь в лохмотья), щипались и царапались. Кто-то сдернул с головы Спаски берет, и толпа уже не видела, что она чужая здесь, кто-то вцепился ей в волосы, а потом сдернул плащ с плеч (лопнула веревочка, больно впившаяся в шею), цепкие сильные пальцы дергали Спаску в разные стороны, оставляя на теле синяки и царапины. Руки и хищные оскаленные лица были со всех сторон, и Славуш кричал:

– Оставьте меня! Разойдитесь! Что же вы творите!

Но никто не слушал его. И, наверное, толпа разорвала бы их на клочки, если бы Славуш не догадался зачерпнуть из кошелька горсть серебра и не швырнул его в сторону, над головами обезумевших женщин. Услышав звон монет, рассыпавшихся по мостовой, они кинулись от Славуша назад, и теперь больше повезло тем, кто стоял с краю, – они падали на четвереньки, разбивая колени, и хватали, хватали серебро, запихивая за щеки, и дрались, и визжали, и давили друг друга.

Трое мужчин, вышедших из трактира, молча и с улыбками наблюдали за происходящим – их позабавил и Славуш, и дравшиеся женщины. Наверное, более всего Спаску удивили эти трое, не поспешившие Славушу на помощь.

А тот, подхватив Спаску за руку, растолкал в стороны не столь расторопных попрошаек и бросился бежать. И бежали они долго, задыхаясь, сворачивая в какие-то узкие проулки, где оскальзывались на помоях, и через подворотни, и через площади, мощенные камнем. И, конечно, бежать смысла не было, но Спаска чувствовала, что Славуш плачет, не хочет ей этого показать и не может успокоиться.

Они добрались до трактира «Пескарь и ерш» поздней ночью, расспросив дорогу у случайного одинокого прохожего: оборванные, в крови и синяках, уставшие и напуганные.

И отец, и Милуш поднялись им навстречу – конечно, они не спали, и, судя по всему, сильно волновались. Милуш сердито хмурил брови, отец же (Спаска видела) сначала хотел ударить Славуша, но потом передумал и сказал, устало вздохнув:

– Я бы тебя вздул, но толку от этого все равно не будет. Мы искали вас по всему городу. Чем ты думал, мне интересно, когда брал девочку с собой?

Он опустился обратно на стул, и Спаска увидела, как ему было страшно еще несколько минут назад, и как этот страх медленно выпускает его из своих лап, как уходит отчаянье, такое напряженное, что в сердце не остается сил для радости. Любовь – это боль и страх…

Отец не умел сердиться долго. Он, наверное, вообще никогда не сердился, только делал вид. И через час, умытые и переодетые, Спаска и Славуш сидели за поздним ужином, и Славуш с горечью рассказывал отцу об их приключениях.

– А я тебя предупреждал, – пожал плечами отец, – еще на площади Чудотвора-Спасителя, где толкутся попрошайки.

– Понимаешь… – Славуш задумался. – Мои родители оставили мне много денег… И сдается мне, что цена моего богатства – бедность этих попрошаек. Я… чувствую себя в долгу перед ними. Но, Змай, я никогда не видел таких лиц! Не лица – оскаленные звериные морды! Словно они и не люди вовсе!

– Ты еще не видел, как толпа подбрасывает ветки в костер, на котором жгут колдуна, как радуется его воплям. Люди – они как дети… – Последние слова отец выговорил с горечью, сквозь зубы.

– Хороши же дети, бросающие ветки в костер… – пробормотал Славуш.