Чтение онлайн

Не то чтобы Есеня ненавидел отца. Может быть, он его даже и любил, просто никогда не думал об этом. В детстве он как-то мирился с его существованием; став же постарше, с трудом стал выносить крутой отцовский нрав: отец считал, будто Есеня должен его уважать. И чем больше отец прилагал к этому усилий, тем сильней Есеня старался выразить ему презрение. Хотя, несомненно, отец его был человеком уважаемым, и всякий в городе знал, где живет кузнец Жмур. Но Есеня плевал на других: он имел собственное мнение обо всем на свете, и этого отец тоже никак не мог ему простить.

Единственное, что Есеня хотел бы унаследовать от отца, - это рост и телосложение. Но как назло родился похожим на мать - хрупкую, тщедушную женщину маленького роста. От матери же достались ему и глаза - цвета темного янтаря с зелеными прожилками. Конечно, ни хрупким, ни тщедушным Есеня не был, да и на рост не жаловался, но до отца недотягивал целой головы.

Ребята проталкивались сквозь толпу на базаре, посматривая по сторонам и принюхиваясь к ароматам копченой рыбы, горячих пирогов и жареного мяса. И хотя Есеня был голоден всегда, тратить деньги на еду считал серьезной ошибкой: дома худо-бедно накормят. А вот пива точно не нальют. Впрочем, не так уж худо и бедно его кормили: если бы он чаще появлялся дома, а не старался убежать оттуда при первой же возможности, то, наверное, давно бы растолстел. Среди простых людей едва ли нашлась бы семья богаче кузнеца Жмура, и дом их был выше всех на улице.

– Ой, лишенько-о-о-о!
– раздался вой совсем рядом с Есеней.
– Ой, детушки мои, детушки-и-и-и! Ой, украли, украли, все украли!

Маленькая худенькая горшечница с жидкими белыми кудряшками под смешным чепцом, наверняка приехавшая из деревни только чтобы продать свой нехитрый товар, заламывала руки и показывала всем обрезанный ремешок - все, что осталось от кошелька. Она уже свернула свой лоток - несколько горшочков стояло на маленькой тележке рядом с ней. Базар ей посочувствовал: со всяким же может случиться!

– Житья от воров не стало!

– Последнее заберут и не поморщатся!

– Сволочи, нигде прохода нет!

– Что ж ты, мать, за деньгами не смотришь?

Люди трогали руками свои кошельки, убеждаясь, что их сия чаша миновала, вздыхали с облегчением и старались отойти подальше от рыдавшей горшечницы.

– Все, все до медяшечки последней! Целый месяц работы! Чем я буду детушек теперь кормить! Мало я вдова горемычная, и за мужика и за бабу в семье, так ведь еще надо же!

Горшечница опустилась на колени и зарыдала без слов - громко, надрывно, хватаясь руками за свои жидкие волосы и царапая лицо.

– Пошли, - Звяга дернул Есеню за руку.
– Чего глазеть-то?

Есеня вырвал руку и ничего не ответил.

– Да что ж ты так убиваешься-то!
– Какая-то женщина обняла горшечницу за плечи.
– Еще посуды сделаешь и продашь, не помирать же теперь!

– Целый месяц! Целый месяц!
– захлебывалась та.
– Завтра за молоко надо деньги отдать, шестеро детей у меня! Шестеро, и все есть просят! И мужика нету-у-у…

Есеня ненавидел воров, и это было единственным, в чем его мнение совпадало с отцовским. Пожалел ли он несчастную вдову? Наверное. Он знал, что стоят горшки дешево, а делать их не очень-то легко: их сосед напротив был гончаром и частенько жаловался на это. Смотреть, как горшечница валяется в пыли и рыдает, было глупо, стоило уйти, и поскорее. Вот уже и жалостливая женщина поспешила скрыться в толпе, а Есеня как дурак таращил на горшечницу глаза и чесал в затылке.

– Слышь, мать… - наконец решился он, - ты это… кончай.

Он присел перед ней на корточки и легко подтолкнул в плечо. Иногда - впрочем, очень редко - на него находило желание быть хорошим.

– Как же мне… как же мне… - всхлипнула она.

– Да прекрати реветь, сказал!
– рявкнул Есеня и снял кошелек с шеи.
– Смотреть тошно!

– А мне не тошно? Мне не тошно?
– вскинула горшечница зареванное лицо.

– На, возьми. Корми своих детушек, - Есеня протянул ей золотой.
– На месяц, может, и не хватит, но как-нибудь протянешь, а?

Ее лицо на миг окаменело, рот приоткрылся. Она робко протянула грязную дрожащую руку и вцепилась в монету мертвой хваткой.

– Детонька… - прошептала она, - детонька… Как же мне тебя благодарить-то?

– Да брось ты!
– фыркнул Есеня, поднялся и кивнул ребятам: - Пошли отсюда! Нашла тоже детоньку!

Он был доволен собой и видел, что ребята, хоть и не одобряют его, смотрят с восхищением и завистью. Подумаешь - золотой! Отец не бедный человек, нож за три дня сделал - и еще сделает. Конечно, в месяц он едва ли зарабатывал больше трех золотых, но ведь зарабатывал! И, между прочим, Есеня тоже хлеб ел не даром - отцовская кузня осточертела ему хуже горькой редьки.

Горшечница молча и быстро поднялась и потащила свою тележку прочь, положив монету за щеку - уж оттуда не украдут! Ребята же выбрались наконец из толпы, в которой и поговорить-то толком не было возможности, и направились в город.

– Ну чё, Балуй? Небось, боишься домой идти?
– насмешливо посмотрел на Есеню Сухан, когда тот попытался повернуть в сторону кабака. Сам Сухан был маменькиным сынком - розовощеким, с большими глазами и длиннющими ресницами, немного ниже ростом, чем Есеня. Но во всем брал пример с товарищей, чем заслужил их снисхождение.

– Чего это я боюсь-то?
– Есеня пожал плечами.

– Ну те батька и всыплет за золотой!
– кивнул Звяга.

– Чё, в первый раз, что ли?
– хмыкнул Есеня и повернул к дому.
– Подумаешь!

В их троице главным, несомненно, считался Звяга. И хотя Есеня казался со стороны заводилой, на самом деле Звяга просто не лез вперед. Он был старше Есени почти на год и в жизни разбирался гораздо лучше.

Конечно, домой идти вовсе не хотелось. Никакой вины за собой Есеня не чувствовал, но отцу ведь этого не объяснишь. А раз кто-то считает, что он боится отцовского гнева, то кабак придется отложить.

– Ты чокнутый, - Звяга сплюнул на пыльную мостовую.
– Какого рожна ты ей золотой-то отдал? Щас бы уже в кабаке сидели, а теперь дождешься тебя, как же!

– Не твое дело. Захотел и отдал, - ответил Есеня.
– А вообще, можете и подождать - у вас-то, небось, своих денег сегодня нету.

– Подождем, подождем, не боись. Я вот нарочно у ворот встану, послушаю, как ты у батьки будешь прощения просить.

– Когда это я у него прощения просил?
– Есеня вскинул голову.

– А что, никогда не просил?

– Никогда!
– Есеня смерил товарища взглядом.

– Ври больше!
– расхохотался Сухан.

Есеня обиделся и пошел быстрее. Он на самом деле никогда не просил у отца ни прощения, ни пощады, когда тот драл его всем, что попадалось под руку, - зачем доставлять ему удовольствие? Еще лет в десять он понял, что отца его молчание выводит из себя, и получал от этого злорадное наслаждение, отлично зная, что жалобным криком мог бы и смягчить суровое родительское сердце.

Пока друзья смотрели ему в спину, Есеня шел быстро, гордо расправив плечи, но как только калитка за ним захлопнулась, решительности у него поубавилось. Да из-за золотого отец взбесится так, что, чего доброго, и вовсе убьет.