Чтение онлайн

На нас троих опустилась тишина, Ксавьер прижал колени к груди и уткнулся в них лицом, а я начала напевать мелодию, которую играли на похоронах моей матери. Колыбельная Шайлин. Песня о прощании и грядущих утрах. Она была грустной и успокаивающей одновременно, парадокс надежды и печали, которые встречались в ритме, как две божьи коровки на падающем листе.

— Возьми меня за руку и найди меня здесь. Я живу в ветре и траве, моя дорогая. Когда я тебе понадоблюсь, позови меня по имени. Ты почувствуешь меня рядом с дождем. И я, я, я, я буду ждать тебя за завесой. Но, пожалуйста, любовь моя, не жди меня. Мое время прошло, мои семена посеяны. Так что живи жизнью радости и любви, а я буду наблюдать за тобой сверху. Величайшее шоу только началось, мое место занято, моя песня спета. Я буду улыбаться с каждой твоей улыбкой, я буду смеяться с тобой, когда наступят великие времена. Так что живи для меня и живи для себя. Увидимся в звездной лагуне… увидимся в звездной лагуне.

Моя рука нашла руку Ксавье где-то во время песни, и когда последние слова сорвались с моего языка, мои слезы высохли на щеках, и мы так и сидели, тишина была облегчением. Больше ничего не нужно было говорить. Куранты часов Горгоны пробили, но эта боль со временем превратится в сокровище. Мы сможем бережно положить ее в шкатулку в наших сундуках, чтобы достать и оплакать, когда понадобится. Но пока что наше горе было огрубевшим камнем с краями, которые заставляли нас кровоточить внутри. Это было мрачно, это была мучительная агония, это был жестокий и неумолимый путь смерти.

Я подняла глаза на Тори, заметив кровь, медленно капающую из какой-то раны на ее руке, пока она наблюдала за нами.

Сломленная.

Моя королева, моя леди, моя дорогая подруга была сломлена всем тем, что она пережила, и когда я смотрела в эту тьму в ее глазах, у меня возникло ужасающее чувство, что на этой земле нет ничего, что могло бы исправить ее снова.

Руины, которые повстанцы превратили во временный лагерь, располагались на восточном склоне одинокой горы не более чем в пятидесяти милях от места битвы, где мы все так много потеряли. Я слышала, что некоторые из них называли ее горой Лиры, а некоторые и вовсе верили, что это место хранит древнюю магию, подаренную созвездием Лиры, делая его убежищем, способным успокоить души измученных людей. Однако моя душа не чувствовала себя успокоенной.

За несколько часов, прошедших с момента моего прибытия, мне рассказали гораздо больше о разрушающихся каменных зданиях и древних фейри, которые приходили сюда поклониться восходу солнца около двух тысяч лет назад, чем я хотела знать. Я должна была предположить, что мое молчание вызвало поток слов у мятежника, который рассказал мне о колонии Гарпий, которые когда-то кружили в здешних небесах, каждое утро приветствуя солнце на давно забытом языке.

Я даже не подняла глаз на фейри, который тратил свое время, рассказывая мне о таких далеких вещах, пока повстанцы создавали вокруг меня похоронную процессию, непрерывной вереницей проходя мимо гробов, с которыми я вернулась, и прощаясь с находящимися в них фейри.

Мои ноги словно приросли к месту, где я стояла, мои глаза были прикованы к холодной и пустой фигуре человека, которого я любила, в то время как люди, которых он не знал и о которых не заботился, оплакивали его потерю.

Воздух был настолько густым от горя, что казалось, будто туман давит мне на плечи, тяжесть его ощутима и в то же время как-то совершенно вне меня.

Эти люди не знали фейри, над которыми рыдали, не чувствовали тепла их любви так, как я, и все же их боль от потери была неоспорима.

Ксавье и Джеральдина оставались рядом со мной, когда повстанцы начали это бесконечное прощание, но через несколько часов Ксавье практически упал в обморок, смесь душевной боли и все еще заживающих ран взяла верх над ним. Он вернулся внутрь, в одну из немногих сохранившихся палат с четырьмя стенами и крышей, где лекари занимались теми, у кого были самые тяжелые ранения.

Тайлер, к ее ужасу, настоял на том, чтобы Джеральдина тоже пошла с ним отдохнуть, и, несмотря на то, что она просила меня просто приказать ей быть рядом со мной, я этого не сделала. Я не проронила ни слова.

Процессия шла все дальше и дальше, фейри бросали маленькие жетоны, используя свою магию: от цветов до фигурок изо льда и крошечных вечных огней всех цветов, мерцающих в пространстве вокруг гробов.

Они говорили и со мной, слова соболезнования и обещания верности истинным королевам. Они кланялись, делали реверансы, приносили клятвы, которых я считала себя далеко не достойной, и выдыхали постоянные пожелания, чтобы Дарси поскорее вернулся к нам.

Все это время мой разум застревал и вращался, фрагменты битвы один за другим омрачали мои мысли, пока я пыталась понять, что и почему пошло ужасно не так.

Боль в моей душе была сплошной пустотой, с которой я не могла смириться. Душевная боль и горе — зияющая пропасть, которая вот-вот поглотит меня целиком. Но не сейчас. Дарси нуждалась во мне. Орион тоже пропал. Наследники все еще не вернулись из того ада, что разверзся для них, а Габриэль… Я наморщила лоб, вспоминая сообщение, которое прислал мне мой брат.

Я знала, что это был он. Я чувствовала поцелуй его силы, такой знакомый мне, когда я стояла на коленях в крови человека, которого приняла за своего мужа, и принимала те слова.

Те самые слова, которые теперь эхом отдавались в моем сознании голосом, который мог принадлежать только моему брату, умоляя меня найти в них смысл и понять, что он хочет, чтобы я сделала.

— Тори? — знакомый голос заставил меня обратить внимание на человека, стоящего передо мной, и я моргнула, рассматривая Данте Оскура, его одежду, порванную и испачканную после битвы, хотя он казался невредимым, уже исцеленным от всех полученных ран. — Твои люди ждут твоих приказов, — сказал он мягко, но твердо, словно пытаясь напомнить мне о том, чего от меня ждут.

Мой взгляд переместился на гроб, где теперь лежал Хэмиш Грас вместе с Каталиной — человек, который с такой эффективностью и заботой руководил повстанцами, теперь навсегда остался за Завесой. Подняв взгляд от гроба, я заметила то, на что не обращала внимания или была слишком отвлечена своими мыслями, чтобы заметить.

Повстанцы растянулись в стороне от меня по склону горы, их глаза были устремлены на меня в тишине, пока они наблюдали за окончанием процессии и ждали, что я… что? Действительно ли им нужны были приказы? Или слова ободрения? Ждали ли они ответов или похвалы за хорошо проведенную, но проигранную битву? Должна ли я была сплотить их или утешить?