Чтение онлайн

Крис остался за рулем, а я вылез из джипа и начал пробираться к центру толпы. Сначала я переступил через одиноко лежащий на земле до блеска начищенный коричневый ковбойский сапог. Еще один шаг, и в поле моего зрения появилось переднее колесо валяющегося на грязной дороге мотоцикла. А потом и труп.

То, что я увидел, просто не укладывалось у меня в сознании. Тело было выгнуто и перекручено совершенно неестественным образом – руки в локтях вывернуты назад, выбитые в суставах колени согнуты в обратную сторону. Кожа на правой и левой руке в трех местах пробита сверкающими белизной осколками костей. Мужчина был одет в джинсы и красную рубаху, его темная шевелюра была насквозь пропитана кровью, а лицо покрыто такой толстой коркой из грязи, камушков и крови, что больше походило на комок говяжьего фарша. Школьный автобус, с которым этот мотоциклист столкнулся лоб в лоб, теперь стоял метрах в пяти от места катастрофы.

Один мужчина, с белым, как торчащие из рук мертвеца кости, лицом, стоял прямо над трупом и в отчаянии заламывал руки. Я догадался, что это – водитель автобуса. Он был чуть старше меня. Солнце жарило немилосердно, и мне показалось, что я чувствую запах крови. Во рту появился привкус рвоты, но мне удалось проглотить подступающий к горлу ком. У меня закружилась голова, и я еле-еле устоял на ногах. Зеваки, конечно, осмотрели странноватого гринго, но в остальном вели себя совершенно спокойно, курили, попивали газировку и лопотали на уже привычном моему уху испанском. Поворачиваясь к нашей машине, я услышал чьи-то слова о том, что мотоциклист был совсем еще мальчишка, ему всего-то 25 лет.

Я доковылял до джипа, в котором меня дожидался Крис… «Крис из этого фильма», – подумал я, представляя, как буду описывать эту сцену, и чувствуя, что начинаю немножко сходить с ума. За три следующих дня я увижу еще два мертвых тела: мы найдем в реке труп семилетнего мальчишки, а потом обнаружим застреленного в собственном доме мужчину.Я не раз вспомню совет своего партнера: «Молись». Крис завел мотор, и мы свернули с дороги прямо в болото, чтобы объехать стороной военные блок-посты. Мы не сказали друг другу ни слова. До Трухильо оставалось чуть больше 30 километров.

Уильям Сидни Портер, более известный нам под именем О. Генри, описывал Трухильо в опубликованном в 1919 году романе «Короли и капуста». Гондурас он в этой книге называет «Анчурией», «страной беззакония и вседозволенности», а Трухильо в ней превратился в «Коралио», «брильянтик, вкрапленный в ярко-зеленую ленту моря». Лет за тридцать до выхода этой книги он сам на протяжении некоторого времени жил в Трухильо… еще один «гринго», оказавшийся в почти безвыходном положении. Это была очень серьезная черная полоса в жизни О. Генри. Его, работавшего банковским клерком в Хьюстоне, обвинили в растрате, но буквально за день до суда ему удалось сбежать в Новый Орлеан, а там сесть на идущий в Гондурас корабль. «Годы жизни в Соединенных Штатах, – написал он, – теперь кажутся мне каким-то надоедливым дурным сном».

По заболоченным проселкам до города нам с Крисом пришлось ехать около двух часов. Трухильо мало изменился с тех пор, как в нем побывал Морде… а, возможно, даже и с тех времен, когда в нем жил О. Генри. Дороги были только грунтовые или, в лучшем случае, мощенные булыжником, и пешеходы на них встречались редко. Жителей в городе и ближайших его пригородах было 20–30 тысяч. Состоял он в основном из двух– и трехэтажных деревянных и каменных домов, выкрашенных в яркие цвета, – синих, зеленых, желтых. Мы нашли гостиницу, в которой не было ни одного постояльца, и его пожилая хозяйка встретила нас с такой помпой, будто наш приезд был знаменательной вехой в истории этого крошечного местечка.Мой номер находился на втором этаже, и пахло в нем так, будто дверь комнаты не открывали лет сто или больше. В одном углу армия красных муравьев растаскивала последние крошки чего-то, что, судя по расстоянию между разбросанными по полу остатками, некогда было достаточно большим. На покрывале осталась вмятина в форме человеческого тела. На тумбочке лежала потрепанная испаноязычная Библия, а в дальнем углу стоял малюсенький телевизор, который мне так и не удалось включить. Встроенный в стену кондиционер ревел громче двигателя гигантской дальнобойной фуры. При этом он еще и вибрировал так, словно пытался расшатать удерживающие его кронштейны и уйти гулять на свободе.

Я поднял трубку гостиничного телефона и позвонил Эми, надеясь немного успокоиться, услышав ее голос, но на том конце провода сработал автоответчик. В Нью-Йорке было около пяти часов вечера, и я представил себе, чем сейчас занимаются мои родные. Скай, наверно, играет на детской площадке в конце квартала и ждет, когда Эми позовет ее домой ужинать. А может быть, они в этот момент поливают цветы на крыше нашего дома и нежатся под последними лучами заходящего солнца? Мне было очень не по себе. «Я скучаю по вам, ребята», – сказал я, чувствуя себя невыносимо одиноким, и повесил трубку.

Вечером мы пошли прогуляться, но к девяти часам в городе было совсем темно, будто все жители уже отправились спать. Только со стороны пляжа доносилась громкая кантри-музыка. Мы пошли на звук и наконец набрели на пару ресторанов, словно соревнующихся, чьи концертные колонки смогут выдать больше басов. Но ни в одном, ни в другом заведении не было ни души, даже официантов. Мы прошли мимо испанского форта, от которого сейчас остались только полуразвалившиеся стены, приземистое каменное здание и несколько пушек под благоухающими манговыми деревьями. На близлежащем холме стояла статуя Христофора Колумба, указывающая рукой на простирающиеся перед нами темные морские воды. Шагая обратно в гостиницу, мы забрались на высокий холм и оказались на Cementerio Viejo, или Старом кладбище, где похоронен авантюрист Уильям Уокер. 70 лет назад здесь же побывал и Морде.

Мы разговорились с женщиной в свободном белом платье, стоявшей на другой стороне улицы у облупленного двухэтажного здания. «Иногда здесь бродит его дух», – сказала она об Уокере. На вид ей было около шестидесяти. Власти Гондураса схватили Уокера в 1860 году. Казнили его прямо под стенами испанского форта. В тот момент ему было 36 лет. Женщина взмахнула рукой, как делают люди, описывая небоскребы. «Он очень-очень высокий, – сказала она о призраке, – и выходит, когда луна в подходящей фазе».

Этой ночью меня охватила паника. Я дрожал от страха, а в голове снова и снова крутилась одна и та же мысль: и это всего лишь первый день путешествия! Я хотел помолиться, но, сообразив, что забыл, как это делается, наконец, уснул. Когда я проснулся, оказалось, что мы уже опаздываем на встречу с проводниками.

Боб Берк подплылк Морде и Брауну на тарахтящем мотором 12-метровом «питпане». Местные жители используют эти длинные, узкие, выдолбленные из стволов деревьев лодки для передвижения по рекам в глубине континента. Боб был белый, но казался столь же диким и необузданным, как окружающая природа. Это был худощавый, мускулистый человек с длинной бородой и забранными в хвост волосами по пояс. Он ходил в драной одежде, не носил обуви, а на макушку головы повязывал синюю бандану. Молчаливым, но выразительным предупреждением у него на поясе висела кобура с пистолетом 45-го калибра.

Этим утром Морде с Брауном поднялись по берегу лагуны Каратаска до лагеря, в который местные жители доставляли из джунглей древесину. Явно временные хижины были построены из пальмовых листьев, а рабочие выглядели так, будто каждую ночь глушили ром и устраивали кулачные бои.

Берк был знаком с хозяевами лагеря и наведался к ним за продуктами. Морде с Брауном он рассказал, что родом из Филадельфии, но последние два десятка лет провел в Гондурасе. Он жил вместе с женой-индианкой и четырьмя детьми в небольшом домишке, расположенном в джунглях километрах в тридцати к западу от лагеря. Боб показал рукой на уходящие в глубь континента болота. Его хижина была в восьми километрах от Рио-Патуки, он будет возвращаться домой завтра утром и, если они хотят, может взять их с собой.

Мужчины провели ночь на берегу. Они поужинали выловленной из воды черепахой, а утром 2 мая, не видя других вариантов, отправились в джунгли на лодке Берка. Дожди вроде бы прекратились, джунгли начали возвращаться к нормальной жизни, воздух, словно аэрозолем, наполнился тучами москитов. За время своего путешествия по реке они «видели черных и белых журавлей ростом с человека. Десятки и десятки цапель. Белолицых обезьян на деревьях, крокодилов в протоках».После наступления темноты не раз наблюдали, как из мглы, «поблескивая красными, как рубины, глазами», выплывают навстречу чернильно-черные тела крокодилов.