Чтение онлайн

— У нас потому многие «круглыми сиротами» записывались — вставил слово еще один боец — только очень плохо тогда, без писем из дома, чтобы не узнали. Опять же, наоборот — если что геройское совершишь, семье добавочный паек положен. Может и нужен был такой указ, да только не по правде это. На войне всякое бывает: сгорел, завалило, не нашли — тебе уже все равно, а родных-то после за что на торф?

— А ну цыц! — ответил матрос — я в чрезвычайке усвоил: если хоть одного засланного или переметнувшегося пропустить, крови после может быть куда больше, чем если даже десять невиноватых в расход! Жестоко — но нельзя иначе. После победы — может, будет по-другому, все эти презумпции, права, милосердие. Или забыли, сколько заговоров было, разоблаченных? Сколько мятежей контры — в нашем тылу?

— Может и верно, если по уму — согласился перевязанный — а все ж не по-людски так, со своими. Помню, был у нас в роте один такой — так никто с ним даже табаком не делился. Потому как знали — следит он зорко за всеми, и докладывает куда следует. Ты слово скажешь, не подумав — и тебя после так вызовут куда надо, что можешь и не вернуться. К врагам беспощадность — а своих за что?

— Это что ж выходит: ждать, когда контра вред причинит, и только тогда ее к стенке? — насмешливо спросил матрос — или лучше заранее, пока еще не успеет? Я в первую свою чрезвычайку пришел, совсем ничего не зная — так меня сразу, без всяких академий, отправили с ребятами гуся одного брать, из бывших, в заговоре состоял, раскрыли вовремя. С поличным взяли, без всяких сомнений — дело ясное, в расход, прямо во дворе! Квартира господская, обыск — тут же жена, дети. Заметил я, что мальчишка, лет десяти, на нас смотрит, как зверек лютый — и старшему сказал, мимоходом — а мог ведь и забыть! Так старший приказал — мальца тоже! А мне выговор сделал — что едва не прозевал: вырос бы после убежденный враг трудового народа, и что бы успел натворить? Добрыми после будем, когда коммунизм настанет — как у Гонгури: не судить, а лечить — потому как если кому тот порядок не понравится, так он точно сумасшедший! Мы все ж с разбором — только явную контру в расход, а если свой слабину показал, но можно еще его в строй обратно — так на фронт его, чтобы кровью своей доказал и искупил!

— Все ж правильно тебя из чрезвычайки за перегибы вычистили — заметил перевязанный — рядом с тобой быть, что с танком! Свой ли, чужой — все одно задавит, если под гусеницы угодишь. Контру в расход — это, конечно, хорошо. А гансов ты много к небесному фельдмаршалу отправил, флотский? Или — не приходилось?

— Не приходилось! — буркнул матрос — в год, как та война началась, я малолетком был, как этот вот поэт! В подвале родился — там же вырос. К мамке, пьяные приходили — меня, на улицу, в дождь ли, в снег. А после, на деньги те, она мне — хлебушек, теплый еще! Я тоже, как подрос — добывал, что, где и как мог. Сытых и чистых — ненавидел, люто! В день тот, мне семнадцать стукнуло — и мамка мне двугривенный, на кинематограф. Билет уже купил — до сих пор, обидно! А тут этот, с барышней, в костюмчике, одеколоном воняет, тросточкой меня, хлесь! И говорит, со скукой — посторонись, шлюхин сын, дай пройти! Во мне как взорвалось все — ах ты!!! Хорошо засадил тому в рыло — он аж полетел! Мамзеля в крик — и ей в морду! Городовой подбегает — ну, все, думаю, засудят — и ножиком его, в пузо, хороший ножик был, не раз меня так выручал! И деру, через дворы — а сзади крики, свистки! А дальше что — найдут ведь, знают меня, запомнили — сколько прежде в участок водили! К мамке заскочил, проститься, перед тем как в бега — а она и надоумила: лучше сколько-то лет на службе воинской, чем десять на каторге гнить — и чист будешь перед законом, если добровольно завербовался! Я послушал, год себе приписав — и вот… Через неделю уже — и война! Нашли меня все ж — бумага пришла, да только сказал наш господин капитан второго ранга — пусть шпаки ордером тем подотрутся! А после меня вызвал — и отделал, как бог черепаху, кулаком и сапогом! И обещал после — это пока лишь завтрак тебе, за то что я тебя, шпакам не отдал — коли плохо будешь государю и Отечеству служить, я тебе такой обед с ужином устрою, пожалеешь, что родился! Что делать — стал смирно, зубы выбитые сплюнул — так точно, вашбродь! Ну, отъелся на харче казенном, даже нравится начало — мечтал по молодости, как гансов разобьем, и я к мамке, унтером бравым, с двумя крестами, любому городовому — в рыло! Только узнал я, что есть такой социализм, при котором — кто был никем, тот станет всем! И случай подвернулся, одному товарищу, из Партии нашей, помощь оказать, какую не скажу, потому как секрет. И что-то расхотелось мне за буржуазию кровь проливать — сумел подсуетиться, чтобы в роту обеспечения перевели, при учебном отряде. А товарищ тот меня крепко запомнил — и в Партию рекомендовал. А с господином капитаном второго ранга — самолично я после счеты свел. За зубы выбитые — и за мамку свою: зарезали ее через месяц, как я ушел. Потому, целью жизни своей считаю — истребить буржуазию как класс. Чтобы, когда небесный фельдмаршал призовет, сказать — меня ты достал, гнида, но и сволочь свою, которую я к тебе отправил, обратно на землю даже ты не вернешь! А значит людям — жить чуть легче, если сволочи меньше по земле ходит.

— Однако ж, из чрезвычайки тебя вычистили! — насмешливо заметил перевязанный — значит, не того все ж отправил?

— Я и сейчас убежден, что тех гадов в расход вывел правильно: чего разбираться, когда и так видно, что контра? — зло бросил матрос — только сказала мне партия: классовую ненависть твою ценим, однако иди теперь лучше туда, где никого стрелять не надо — на борьбу с беспризорностью. Сперва я конечно, огорчился — но понял потом, подумав, какое это большое дело: сколько ребятишек война осиротила, и всех их надо учить по-новому жить, в равенстве и счастье. Чтобы в строй наш они скорее встали, что на трудфронт, что в битву.

— Надо — поддержал кто-то из бойцов — у меня вот трое малых дома ждут: без отцовского взгляда да солдатского ремня горько жене придется. Ничего — скоро уже. Письмо пришло — ждут. Голодно, конечно — но все живы.

— А мои молчат — мрачно сказал еще один боец — все писал им, и без ответа.

— Найдутся, дай боже — ответил тот, кто говорил до того — а если нет, вон сколько жен безмужних осталось… И детишек — которых в детдома не успели забрать.

— В детдоме хоть кормят — заметил еще кто-то — моя вот зимой сама сына нашего отвела: думала, уж если помирать с голодухи, так себе одной. Обошлось — хотела в мае обратно взять, так не отдают! Я и написал в ответ — ладно, пока пусть побудет, а как я вернусь, так вместе и пойдем. Ведь не может быть такого закона, чтобы живым отцу и матери сына не отдавать!

— Партия лучше воспитает — сказал матрос — как строить светлое будущее. Как вернусь — пост назначенный приму, с детишками работать. А кто у меня учиться не захочет — того я живо в бараний рог согну!

— Гни, да не сломай! — заметил перевязанный — перегибы, они и есть перегибы.

Горел костер, освещая лица людей, блеск оружия; дальше все тонуло во мраке. К бескрайнему чистому небу с треском летели искры, как маленькие звезды; такие же звезды загорались высоко над головой. Под звездным небом вокруг огня сидели люди на голой земле, и мечтали о прекрасном будущем. Внизу искрилась речка, а за ней небо словно сливалось с землей — горизонт не был виден; тьма обступала со всех сторон, разгоняемая багровыми отблесками пляшущего огня.

— Какая жизнь настанет, как коммунизм придет! — сказал матрос — где не будет мерзавцев, трусов, подлецов и иуд. У каждого спросим: что ты сделал для победы? Лучших — всех в лучшую жизнь возьмем. Мразь всю — сразу в расход. А о прочих, равнодушных и бесполезных, даже рук марать не станем — в рудники Карские, или на торф, для общей пользы, чтобы хоть что-то с них. Мы построим светлые города, как в книге, и жить там будем, как герои Гонгури — а они вымрут все, как когда-то звери динозавры. Не стоят они ни памяти нашей, ни слов!

— Это верно! — заметил кто-то — бабы наши совсем на торфе надорвались: пора им и отдых дать. Мою вот как забрали весной еще — так до сих пор не отпускают.

— Отставить! — сказал матрос — после победы о бабах и цветочках поговорим. Ну-ка, молодой, спой нам, чтобы воодушевило.

Это было время, когда песни сочинялись не в залах консерваторий, а у походных костров; их пели на привалах между боями, в марше или даже в атаке — шагая, пока вражья пуля не вырвет из рядов; песни эти были не о красоте, любви и прочем — а о славных и великих делах, и о еще более великом и прекрасном будущем, ради которого не жаль погибнуть. Гелий взял гитару — как на каждом привале до того. Все повернулись к нему, приготовившись слушать, или даже подпевать.

— Как кому нравится, так и поют! — заметил товарищ Итин — главное, чтобы суть революционная осталась неизменной, ну а что на виду, то как кому удобнее меняй!

— Скоро уж другие песни будут — сказал кто-то из бойцов — как война кончится, и по домам. Это правда, что на Июль-Корани себя не жалели — потому что думали, что в последний раз. А вот поди ж ты — уж скоро осень.

— Не будет больше зимы голодной и холодной — решительно произнес товарищ Итин — говорил я с Вождем перед самой нашей отправкой, и сказать могу — до зимы войну мы закончим. И начнем сразу строить — как в книжке той.

— А что еще Вождь сказал? — тотчас же спросил боец — о революции мировой, о помощи пролетариата? Когда они там нас поддержат, чтобы не все одним тянуть?

— И как с хлебом будет? — спросил другой — сразу хлебосбор отменят? Чтобы по правде — кто больше работал, тот и лучше ел?

— А нас сразу по домам — или еще придержат? Понятно, без армии народной нельзя — но и дома заждались. Закон значит должен быть — кому куда.

Все придвинулись ближе. Горел костер — в далекой, забытой богом степи. А где-то далеко был красный Петроград, где уже строили Дворец Труда и Свободы — такой, как в книге Гонгури. Сто этажей — до самого неба. Залы собраний — где Партия будет решения судьбоносные принимать. Театр — где не пьески слезливые будут показывать, а феерии героические, как революция совершалась. Музей — где не пейзажи будут выставлены, а достижения трудфронта. И конечно, квартиры с госпиталем — для тех, кто ради дела великого здоровья своего не жалели. А на крыше — статуи мраморные, всех борцов за свободу народную, начиная от Спартака. И звезды рубиновые — с электричеством внутри, чтобы небесные звезды затмевали. Дворец, огнями сверкающий, до небес — после грязных трущоб, из прежней жизни.