Чтение онлайн

Я не видел конца и края своим мытарствам, когда как-то вечером старухи, вылетев на ночную охоту, оставили меня одного. Что меня и спасло. Юная послушница, подруга одной из них, давно, наверное, меня жалевшая, неожиданно проскользнула в келью, посадила меня себе на спину и, мощным взмахом крыл оторвавшись от пола, взмыла в воздух, вылетела через отдушину под потолком, освободив меня из тюрьмы, в которой, обещал я себе, моей ноги больше не будет, как бы меня ни соблазняли те, кто захотел бы меня туда завлечь.

Этому последнему приключению с серыми монашенками не дано стереть у меня из памяти наши первые встречи. Мне нравилось их общество и, когда они хотели быть мне внятными, очарование бесед. Но чаще всего они сообщались между собой только ультразвуками, и я оказывался объектом шуток на такой длине волн, что сплетаясь вокруг, меня они не затрагивали. Я обратил внимание и на их уши, очень развитые, в форме раструбов, обычно они прятали их под тонкой накидкой.

Вспоминаю, как однажды, вознамерившись воздать хвалу красоте одной из них, сподобился жуткой гримасы: она взмолилась, чтобы я говорил не так громко, еще тише, еще, я чуть ли не шептал, а ей этого все равно было много. В конце концов я смолк, и тогда, вновь обретя весь блеск своей грации, она сумела как нельзя лучше донести до меня, что я ей нравлюсь и могу ни в чем себе не отказывать. Чудное непотребство наших земных тел, пересуды о которых она слышала от товарок, возбуждало ее любопытство: она не успокоилась, пока я не показался ей в чем мать родила, и тогда ее обуял самый невероятный, самый безудержный и беззвучный смех, какой только мне доводилось слышать в своей жизни. Мы занимались любовью, а она продолжала смеяться, и в конце концов я расстался с ней в таком замешательстве, что ко мне так никогда и не вернулась та прекрасная уверенность, которая до тех пор безрассудно провела меня среди стольких любовных утех. Уже и собственные руки казались нелепыми, некудышными опорами атрофированных крыльев.

Приятель моей хозяйки, занесенный, как и я, серой монашенкой в одну из их обителей, узнав о моей истории, проникся ко мне доверием и без колебаний поведал о собственных приключениях. Он зашел в них настолько далеко, что я только тогда в полной мере оценил, какому смертельному риску из-за своего опрометчивого поведения подвергся.

«Каждая обитель, — поведал он, — живет своей собственной внутриобщинной жизнью, расписанной как по нотам, которая, кажется, пересекает течение веков, не обращая особою внимания на наши войны и прочую внешнюю суету. Главный зал, где вершатся их таинства, в равной степени схож и с часовней, и с трапезной [4] : от первой он унаследовал высокие сумрачные своды, от второй — низкие столы, расставленные не то для какой-то жертвы, не то для угощения. Именно здесь каждое полнолуние (не премину напомнить, что лун у них три) и разворачивается следующая странная церемония: каждая послушница обязана в этот день доставить в обитель лучшего из покоренных ею мужчин, которого ей удалось подцепить на городских улицах в тот час, когда людской поток выплескивается наружу. Они вводят их в своего рода приемную, примыкающую к залу, о котором я говорил, куда в надлежащий момент за каждым из них и приходят. Жертва, ибо отныне ему как нельзя лучше подобает это слово, вступает в трапезную и тут же попадает в руки сонма юных помощниц; те, раздев догола и тщательно омыв в квадратном бассейне, сооруженном в самом центре зала, укладывают его на один из столов и крепко-накрепко привязывают к нему шелковыми нитями. После чего отправляются за следующим, и процедура повторяется столько раз, сколько нужно, чтобы накрыть на все столы. Собранные мужчины поначалу перебрасываются со стола на стол веселыми репликами. Чувствуется, что они по своей воле согласились, чтобы их привели в подобное состояние, и ни в коей мере не сомневаются в том, что за этим воспоследует. Через отдушину у самого свода проникает лунный свет, задевает своим матовым сиянием дверь, выходящую на высокий балкон, на который до сих пор никто не обращал внимания. Тут дверь отворяется, и на балкон вступает статная, не лишенная величия женщина; ее, думаю, резонно назвать матерью-настоятельницей. Она расправляет свои широкие крылья и, когда воцаряется абсолютная тишина, взлетает, делает несколько кругов и приближается к одному из распростертых, на которого в конце концов и садится. Она расточает ему тысячу поцелуев, тысячу ласк, тормошит его член своими крохотными ножками, иногда ей приходит в голову его пососать, извлечь пьянящую жидкость. И так она обходит столы, сознательно пропуская некоторые из них, потом возвращается на свой балкон и покидает помещение. Лежащих мужчин вдруг охватывает беспокойство, они просят по-прежнему находящихся в зале послушниц их освободить и тщетно пытаются разорвать свои путы. Нити кажутся тонкими, но они надежны и, не поддаваясь, исчерчивают тужащуюся плоть кровоточащими бороздками. Глухие к их воззваниям, серые монашенки взлетают в воздух и одна за одной вылетают через отдушину наружу. На распростертых обрушивается леденящая тишина, перед ними маячит перспектива провести так всю ночь, и кое-кто, несмотря на свои узы, пытается прикорнуть поудобнее. Через час-другой почти все засыпают. Тогда-то при удаче и можно расслышать что-то вроде шуршания множества медленно, почти неощутимо скользящих по своим пазам заслонок, а вслед за этим — приглушенный шорох бархатистых шажков: это идут по добычу гигантские тарантулы. На заре, если кто-то чудом остается в живых, его отвязывают от стола и зачисляют в прислуживающую серым монашенкам челядь на подобающую его мужским силам должность: столяра или, например, каменщика. Используют их и на кухнях, где готовится добыча, принесенная мышами со своих ночных вылетов, — похищенные на птичьем дворе куры, а иногда и грудные детишки прямо из колыбельки». Именно так и спас свою жизнь мой собеседник, воспользовавшись, как и я, благосклонным потворством, чтобы выбраться на волю.

Он добавил, что за время принудительного пребывания у серых монашенок ему довелось быть свидетелем и куда более возмутительных сцен. Привязанные к столам жертвы становились, бывало, добычей монашенок, которые группами душ по двенадцать окружали каждого из них, как лакомство, и, как самые настоящие вампиры, после нескольких укусов выпивали до капли всю кровь.

Настоятельница присутствовала при подобных сценах и, прежде чем ретироваться со своего балкона, разражалась иногда безумным смехом, который, впрочем, ни одна из жертв расслышать не могла, ибо он достигал лишь слуховых раструбов ее паствы.

Большую часть времени, по его словам, он провел, копая братские могилы, тела сваливались туда настолько хорошо очищенными от плоти, что казались просто скелетами. Замаранными по большей части испражнениями, которые выпрастывали на них напоследок мыши.

Иногда же, поведал он мне еще — и я отлично видел, что ему никак не покончить с этой темой, к которой он постоянно, с маниакальной одержимостью возвращался, словно для того, чтобы от нее избавиться, — иногда же, словно для схватки один на один, каждому уже распростертому на столе мужчине придавалась юная послушница, наказанная за тот или иной мелкий проступок, она должна была заняться с ним любовью и после этого, укусив в надувшуюся на члене или шее вену, попытаться его смертельно ранить. Чаще всего на каждом из столов завязывалась чудовищная битва за жизнь, с неожиданными, вплоть до самой агонии, поворотами и отчаянными реакциями: случалось, что преуспеть в этой борьбе не удавалось никому. Бывало и так, что, задушив-таки руками свою соперницу, мужчина из этой катавасии выпутывался. Истерзанный, истекающий кровью, он поступал тогда на попечение в участливые руки сестер-послушниц, дожидавшихся исхода схватки в соседнем зале. В дальнейшем, как только он восстанавливал силы, его переводили в резерв настоятельницы, и та пользовала его для своих частных увеселений. Мой собеседник не колеблясь поведал мне в высшей степени смущающие подробности оных, но из уважения к читателю я их здесь опущу. Земляне, уточнил он еще, очень ценятся серыми монашками из-за своего члена, более развитого, чем у самцов его племени, у которых он снабжен царапающими гребнями и далеко не всегда способен их удовлетворить.

И далее он увлек меня на путь философских рассуждений, призванных снять обвинения с общества лишенных рук особей, в котором рот, крылья и уши стали привилегированными инструментами любого познания и восприятия.

Тем не менее не так трудно понять, что поступки, настолько противные господствующим среди цивилизованных народов нормам морали, способны вызвать отвращение и повлечь за собой страшную реакцию. Родственники жертв то и дело наносят карательные удары: оцепляют зону, где находится подземная обитель, и остервенело окуривают ее через отдушины. После чего спешат их наглухо заделать.

Но серые монашенки сумели заручиться таким пособничеством мужской половины господствующей расы, что кто-либо тут же приходит им на помощь. И любовник моей хозяйки добавил, что в интимной близости они настолько искусны и внимательны, что можно закрыть глаза на бесчинства, проистекающие в первую очередь от общинной организации, ставящей во главе наделенную всеми правами настоятельницу. Что именно сюда и следовало бы нанести удар, будь хоть малейший шанс изменить вековечную структуру общества, которое окончательно отстранилось от контакта с себе подобными и, похоже, со времен царя Гороха полностью прекратило эволюционировать. Мой собеседник добавил, что монашенок, пытающихся сбежать из этих адских домов, быстро ловят и, чтобы они не могли больше летать, рвут им крылья.

Это подводит меня к разговору о соперничестве, вдвойне остром из-за в общем-то физической несовместимости, что постоянно разводило женщин — летучих мышей и бабочек. Серые монашенки частенько возвращались к себе с бабочками, на охоту за которыми отправлялись в вечернем небе, загоняя их к своим обителям. Там они пытались их обратить и развратить, демонстрируя им все преимущества, которые те могли бы извлечь из своей красоты, и увлекая предаться вместе с собой проституции. «Если бы у нас были такие же крылья, как у вас, — говорили они, — что за судьба нас бы ждала». Чтобы полнее подчинить их своей воле, они все же перерезали им грудное сухожилие, предпочитая на собственном горбу доставлять их в людские города в тот сумеречный час, когда встречи негласнее всего и чреваты недоразумениями. Но бабочки оказались в конечном итоге не так уж успешны; их, несомненно, находили прекрасными, и их прелесть распространялась как свет в ночи, что не могло оставить равнодушными некоторых прохожих. Эти любители уводили подчас их с собой для недоступной любви и бесплотной страсти, но тщетно молили раскрыть крылья, которым уже не дано было развернуться. Чувствовалось, что они чужды всем интригам, которые разжигали страсти серых монашенок и довлели над мельчайшими проявлениями их поведения. Они оставались в стороне, грустные и тоскливые, словно с утратой полета весь мир стал для них на одно лицо. В конце концов серые монашенки оставили их в своих обителях, используя на второстепенных работах. Бабочки ощипывали кур, поддерживали в порядке белье всей общины, а некоторые даже мыли пол. Но чувствовалось, что они отсутствуют, как бы изгнаны, ничто не в силах заменить им яркое солнце и деревья в цвету, к которым им больше не добраться. Многие умерли в первые месяцы своего заточения, и серые монашенки, питая к ним неприязнь за то, что те не сумели приноровиться к тому же расписанию и тем же позывам; одни — любовницы света, которых удовлетворяет капля росы, другие — служительницы ночи и закоренелые пожирательницы плоти, отказались от мысли их обратить и утратили к ним всякий интерес.

Что касается мышиных мужчин-летунов, каковые, собственно, и являются собратьями серых монашенок, то они зачастую живут обособленно или, на худой конец, группками по две-три особи, так что их редко можно увидеть в обителях, где ютятся их женские сородичи. Правда, раз в год мать-настоятельница, от которой зависит будущее каждой общины, покидает свою обитель для брачного полета. И мышиным мужчинам, оповещенным специфическим запахом, дозволяется тогда ее домогаться, дабы оплодотворить. Она проходит через череду объятий и, запася семя своих проходных любовников в смежающемся с влагалищем пузырьке, вольна отныне беременеть по собственному усмотрению, когда сочтет нужным. По возвращении в обитель, в сопровождении роя юных послушниц, что были у нее на подхвате в течение всего путешествия, ревниво следя за ее безопасностью, она запирается в своих покоях и там, потчуемая на протяжении пятидесяти дней самыми изысканными деликатесами, производит на свет несколько сотен яиц, тотчас попадающих на попечение сестер-послушниц, которые в ожидании вылупливания укладывают их в ячейки, где поддерживается нужная температура. Легкомысленных самцов, осмелившихся последовать за нею в иллюзии, что можно и дальше тешиться особыми связями с настоятельницей, тут же хватают, холостят и вышвыривают за дверь; все, что им остается, — чисто растительное прозябание, а их интересы сводятся впредь к потаканию поистине необузданному чревоугодию, которое не дает им более ни минуты покоя вплоть до самой смерти. Какое-то количество самцов все же избегает сего рокового конца: спасает инстинктивное недоверие, которое с младых ногтей побуждает их держаться подальше от женщин своей расы. Изумительными летними вечерами, когда обитатели Безымянной планеты оставляют двери своих жилищ нараспашку, с них станет украдкой заглянуть в комнаты, где практически голыми покоятся бескрылые женщины, и, любодействуя с этими спящими красавицами, их обрюхатить, хотят те того или нет. Откуда и те детишки, чаще всего девочки, о которых мы говорили на первых страницах этой главы.

Возвращение на Землю всякий раз служило мне поводом для раздумий: я анализировал свои находки и подвергал себя самокритике, дабы полнее подготовиться к новым путешествиям и обретению нового опыта. Оказавшись ненароком в той или иной стране, чужак замечает прежде всего самое очевидное, бросающееся в глаза из-за неимоверного расхождения с тем, к чему он привык. И при этом оставляет почти без внимания более прикровенные стороны жизни, которые вызывают у него интерес лишь по мере того, как его видение становится тоньше и точнее, подлаживается, можно сказать, под ландшафт, только самые общие черты, общий план коего он различал вначале, а теперь открыл наконец детали и оттенки, остававшиеся доселе невнятными, путаными. Только в третье свое путешествие на Безымянную планету я по-настоящему заинтересовался растительным по видимости племенем, несколько представителей которого встречал ранее в кратерах вулканов, но посчитал их проходящими по ведомству ботаника и представляющими лишь самый косвенный интерес для этнолога, — я имею в виду грибной народ покровников.

Странный народ, который не редок под сенью огромных деревьев или на полянах в глухом лесу, так что я смог оценить весь спектр их возможностей лишь в более заселенных зонах, добраться куда, как правило, очень и очень непросто: например, в деревушках, что покрывают склоны Сажистой горы. Чтобы попасть туда, нужно пересечь болота, помериться силами с буйным изобилием тропической растительности — гора высится на экваторе их планеты, — и без проводника и снаряжения всякая попытка исследования обречена на скорый провал. Влажность, жара, москиты — вот объединившие свои силы враги путешественника, и если бы я не воспользовался опытом своего приятеля, по возвращении оттуда обиняками обрисовавшего ту выгоду, которую это сулило для моих наблюдений, я вряд ли ввязался бы в эту авантюру.