Чтение онлайн

Наконец, однажды вечером я увидел, как его молодка возвращается с пакетом не вполне понятной формы в руках; прижимая его к груди, она пробралась к самому кружевному венчику, на который, похоже, обладала исключительными правами, выпустила в него свою ношу и без промедления спустилась вниз. Когда она удалилась, я выскользнул из тени соседнего фаллоида, где до поры до времени прятался, и в свою очередь подобрался к покрывалу, чтобы присмотреться вблизи к тому, что успел принять за отпрыска этой странной пары. И вот что я увидел: голова в форме фалла, тоже ячеистая, но скорее розоватая — я уже отмечал, что у взрослого покровника она отливает красным с оливковым оттенком, который, когда он испытывает гнев или разочарование, превращается в фиолетовый и даже черный, — так вот, фаллическая головка венчала ладно скроенное и жизнерадостно сучащее руками и ногами человеческое тельце. Я ошеломленно рассматривал сию несуразную тварь, когда покровник, изогнувшись, уронил на ребенка несколько капель белесой жидкости, которые тот жадно поймал разинутой на макушке щелью. Процедура повторилась несколько раз, не обошлось без оплошностей и неловкости во взаимодействии сторон, но в конце концов ребенок, казалось, удовлетворился и, сытый, заснул прямо в сетке, в которой его оставили. Отец-кормилец в очередной раз принял свою непреклонную позу и не проявил никаких признаков жизни, когда чуть позже за ребенком вернулась мать, которая поспешила унести его прочь, будто опасаясь какой-то порчи. Именно тогда мне и пришло в голову, поставив все на карту, самому протиснуться в венчик и провести под покрывалом ночь. Едва я там улегся, как вокруг разнесся опиумный аромат и я тут же погрузился в восхитительное оцепенение. И чуть позже канул в омут летаргического сна, очнулся от коего только на заре, еще взволнованный прикосновениями, которыми меня осыпал мой ночной посетитель, и затопленный доказательствами его наслаждения; отныне я был убежден, что составить счастье фаллоида наравне с женщиной может и мужчина — и даже задался вопросом, почувствовал ли он разницу и не возобладало ли в нем над индивидуальными пристрастиями чувство собственности. Меня не долго занимала эта лестная идея. Послышался оглушительный гвалт, и я обнаружил, что внизу, испуская крики и угрозы в мой адрес и размахивая палками, беснуется целая толпа туземок. Любовница моего покровника, явно разъяренная тем, что ее вытеснили с ее же территории, подначивала своих товарок, два десятка фурий, явно не намеренных дать мне спуску. Несколько уже лезло на приступ, остальные сквозь ячейки покрывала всерьез трепали меня своими палками. Под напором их сплоченных усилий я был немедленно вышвырнут на землю, и эти гарпии, схватив меня, привязали мои руки и нога к колышкам, вбитым в землю рядом с хранившим невозмутимость фаллоидом. Тут они принялись колотить и колоть его своими палками, и я увидел нечто чудовищное: фалл нагнулся надо мною и, с ворчанием чмокнув, впился в мой член и одним сосущим движением его с мясом оторвал. Торжествующие крики покрыли эту операцию, и мои истязательницы, потеряв ко мне всякий интерес, отправились к себе в деревню, бросив меня орошенным кровью и истерзанным, почти без сознания. Мои друзья, следившие за всей этой сценой с почтительного расстояния, сочли, что со мной все кончено, и даже не подумали вмешаться. Один из них все же подобрался поближе; увидев, что я еще дышу, он перерезал путы и, взвалив меня на плечи, словно шмат мяса, отволок в лагерь. После импровизированной перевязки меня уложили на сварганенные на скорую руку носилки, и в этом-то экипаже я и вернулся в долину.

Пока мы с трудом пробирались по пересекавшей лес скользкой тропинке, так как мое положение не оставляло мне ничего лучшего, я против воли вслушивался в разговоры, которые во весь голос вели, полагая, что я пребываю в забытьи, отдельные члены экспедиции. Не довольствуясь хулой в адрес моего безрассудства, каковое являлось для них всего-навсего проявлением беспримерного легкомыслия, они откровенно радовались, понимая, что я вынужден сократить свое пребывание и тем самым отказаться от исследования деревень покровников на теневом склоне горы, — те, судя по их словам, представляли значительно больший интерес, нежели уже посещенные.

В то время как здесь отношения между фаллоидами и туземцами оставались чисто спорадическими, что не позволяло установиться настоящему соучастию, на другом склоне возникло состояние своего рода осмоса, почти совершенного взаимопроникновения тяжущихся сторон. В самом деле, прямо в фаллоиде, в вольве, в основании его ножки и начинал выдалбливать себе жилище туземец. Опасная работа, по ходу которой не один, надо думать, сложил голову, и весьма щекотливая операция, ведь при этом приходилось бороться с жутким кровотечением, каковое по ходу дела надлежало, осмелюсь сказать, «закупоривать» заблаговременно приготовленными мазями. В один прекрасный день результат, однако, был достигнут: туземец обретал собственный кров в наспех обустроенной пещере с наконец-то зарубцевавшимися стенками, где мог жить в тепле с женой и детьми. Пусть читатель не питает иллюзий: проистекающие из такого тесного сожительства ограничения оказывались очень и очень суровы, ибо для того, чтобы обеспечить себе уют и благосостояние, а также жизнь всем своим домочадцам, он вынужден был делить с покровителем подругу дней своих. Ночью, когда все спали, она ложилась перед дверью и дожидалась, пока покровник, склонившись, не окажется в состоянии вкусить ее ласки. Как только она чувствовала, что он надежно в ее руках, в предвкушении разнюхивает ее тело, она пользовалась его сиюминутной невнимательностью, чтобы обвить лианой его шею, если можно назвать таковою крохотную бороздку, предстоящую вздутию головки, и крепко-накрепко привязать его к его же собственному основанию, дабы он не мог впредь приподнять или беспорядочно теребить свою партнершу во все стороны, как случалось подчас в мгновения слепого наслаждения, когда он, казалось, терял всякое самообладание. После чего она могла безбоязненно натереть ободок его губ, то место, где чуть ли не просвечивающая кожица позволяла поиграть на нервах, жгучими травами, доводя его до белого каления. Она едва успевала прижать его к себе, как уже ключом бил поток, густой как сироп, могучей струей, и ее нужно было как можно скорее направить в отверстия всех сосудов, каковыми только она сумела разжиться, создавая тем самым драгоценный запас, на котором вся семья сможет прожить немало дней. Случалось, покровнику требовалось время, чтобы восстановить силы, и он целый месяц никак себя не проявлял. Но женщины были начеку, подремывая вполглаза разве что днем, пока муж бродил с ребятишками по лесу в поисках провизии на потребу своему покровителю.

Случалось и так, что, пока она спала, фаллоид просовывал в проем грота голову и, застав врасплох, покрывал ее и брюхатил, прижав к собственной стенке, так что она не могла пошевелиться.

Самые молодые покровники, пользуясь липкостью своей головки, пытались подклеиться к спящей, чтобы умыкнуть ее на воздуся. Но то ли из-за спешки и неловкости, то ли потому, что женщина, проснувшись, отбивалась, ей, как правило, удавалось вырваться и, правда с немалой высоты, рухнуть всем весом на землю, которая, по счастью, благодаря оторачивающей вольву корневой системе фаллоида, была вокруг него мягкой и как бы упругой.

Многие из них, перед тем как отправиться на боковую, в качестве предосторожности пристегивались к закрепленному в «стене» кольцу, а самые осмотрительные держали под рукой дубину, дабы в случае надобности притушить излишний пыл своего посетителя.

Наступала, однако, пора, когда состарившийся фаллоид не мог уже больше согнуться. Впредь он был обречен стоять навытяжку и оказывался целиком и полностью во власти женщины — не суля уже ничего взамен, поскольку более ничего не производил. Она, однако же, воспользовавшись лунками, оставленными ударами в его плоти, взбиралась на него и, усевшись на корточки прямо надо ртом, в него испражнялась, еще раз вызывая у старика оргазм. И собравшиеся кружком у подножия старого фалла туземцы устраивали тогда праздник, не переставая криками и песнями славить его успех. Речь, однако же, шла далеко не о мощной юношеской струе и сопровождавшем ее аромате розового вина. Теперь между ног упивающейся своим успехом и покрывающей его поцелуями женщины сверху стекала всего-навсего желтоватая зловонная слеза.

Прочие детали от меня ускользнули. Не знаю, говорили ли они об этом на самом деле или по причине не позволявшей удерживать внимание слабости мне, вновь охваченному приступами сонливости, пригрезилось, будто выселки покровников обязаны своим существованием спорам, которые каждые пятьдесят лет высеивали туземцы, передавая их от отца к сыну в герметически закупоренных бамбуковых тубусах и оставаясь тем самым верховными властителями жизни и смерти фаллоидов.

Действительно ли я слышал ту историю, которая кажется мне теперь жестокой, будто туземцы, пользуясь слепотой фаллоидов, связывали их по двое, обрекая на голодную смерть? Что им даже случалось, рискуя потерять на этом кров и пищу, срубать на корню целые деревни с единственной целью устроить кутеж и месяц за месяцем пировать на плоти покровников.

Мне позабылись другие жестокости, и я привожу эти только в виде своего рода образчиков, желая показать, какую цену люди этого племени заставили платить огромных фаллоидов за тот дар, который преподносили им в виде своих женщин. Несомненно, тайно упрекая их в том, что подобный авторитет и престиж у женщин им самим с их мизерабильными причиндалами и не снился. А может быть, они норовили еще и отомстить за те объятия, из которых их жены выбирались такими помятыми и истерзанными, что больше уже ни на что не годились. Но служение покровнику и удовлетворение его потребностей стало для женщин священным долгом, отказаться от которого они не согласились бы ни за что на свете. Они отказывались спать где бы то ни было еще, и чувство, связывавшее их с покровителем, было столь сильным, что в конце концов затмило для них риски посвященной ему жизни. Оно стало, пусть они и не осмеливались себе в этом признаться и какою бы ни была их привязанность к своему супругу и детям, которых она могла от него иметь, единственным приключением во всей их жизни.

Так закончилось для меня — бесславно, не спорю — изучение народов, чьи нравы могут послужить пониманию эволюции видов в обитаемых мирах, в непрерывном потоке приспособлений и превращений, смешений и замещений, недоразумений, и оно, не принимая в расчет наш животный и растительный мир и его виды, позволяет заявить, что фаллоидов вполне можно числить среди первейших предшественников человека.

По возвращении на Землю все проблемы, касающиеся жизни покровников в ее связи с окружающей средой, ни в коей мере не показались мне тем не менее решенными. Как может существо из плоти и крови (какой плоти и какой крови?) напрямую укорениться в земле? Но о какой земле идет речь? О той, к которой мы привыкли и которая остается, пусть нам и не приходит в голову даже на мгновение этому удивиться, кормилицей всех семян, или о какой-то другой, более плотской, которая делает все аналогии обманчивыми? Можно подумать, что установилось своего рода равновесие между нежной и мясистой, ячеистой мякотью фаллоида, плотью плотоядного растения, единственным отверстием коему служит его рот, через который оно кормится извне не воздухом и светом, а куда более густой пищей и специфической жидкостью, поступающей к нему из «его» земли через бахрому корешков. Ибо старея, как я уже говорил, фаллоид затвердевал, как будто черный сок гумуса, приливая у него к голове по утратившим эластичность артериям, мало-помалу вытеснял живую кровь, обрекая его на медленную смерть, бороться с которой не было сил.

Увы! Моя скудная земная ученость совершенно не подходит, чтобы точно разграничить то, что исходит от него, и то, что приходит к нему от нее; то, что составляет душу живого существа, его относительную индивидуальность, — и императивную обусловленность, более или менее узкую изложницу, замыкающую его в точных пределах, где жизнь, сия великая чародейка, может выкинуть свой фортель.

Возможно также, что таков порок мысли, которая не может понять вещи иначе, нежели по аналогии, неизвестное через известное, Бога через человека, как мы всегда и поступали. Которая хочет сделать из покровника, чье фаллическое обличие выражено настолько нагляднее, чем наше (подумайте только о его восьми, десяти, подчас пятнадцати метрах в высоту, когда он пребывает в набухшем состоянии), предка члена, каковой у людей сохраняет скромные пропорции и фигурирует в ранге чего-то прилагаемого, придаточного. Не забудем, наконец, что если фаллоид чем-то принципиально и отличается от нашего рода и племени, то как раз своей укорененностью, каковая при всем своем отличии от укорененности цветов и деревьев тем не менее привела, как и в их случае, к отказу от оптической системы, поскольку зрение является исключительным достоянием подвижных существ, которым необходимо беспрерывно выбирать наиболее подходящее для их роста и развития место, — способностью-прародителем беспрестанных перемещений, позывов без счета и болезненных сравнений, пищей тревоги, остающейся в истоке наших снов, но также и наших войн, и наших революций.

Это размышление о зрении подводит к констатации: взаимоотношения между светом и существами, которых он призывает воспользоваться его присутствием, предоставляя средства к существованию, ощутимо эволюционировали на протяжении веков. Прежде чем изобрести глаз, ставший для подвижных существ самым распространенным орудием исследования и познания, рассеянная во вселенной творческая мощь, лишь волшебной палочкой которой является, возможно, свет, ввела в оборот деревья, чьи листья куда лучше, нежели кожа, подходят на роль первых глаз, способных напрямую преобразовывать свет в источник жизни, не нуждаясь в посредничестве тех аккумуляторов, какими для «неукорененных», снабженных взглядом, позволяющим выбирать и заполучать сообразно своим вкусам, являются растения и животные. Бесчисленные глаза, которые умеют видеть только летом и опадают или умирают, когда приходит зима, но возрождаются весной еще более многочисленными и полнят дерево таким жизненным изобилием, в сравнении с коим наша жизнь зачастую предстает убогим и как бы истощенным прозябанием. Отнюдь не бесчувственный к жизненной силе, исходившей от этих деревень фаллоидов, каковая в конце концов и привлекла, пусть они и не покинули насиженных мест, женщин нашего рода и племени, я все же не мог забыть о плодах их союза, не мог взирать без жалости на этих малюсеньких дерганых фаллоидиков, наделенных руками, чтобы брать, и ногами, чтобы перемещаться, которых безглазая отцовская голова лишала избирательной симпатии, навсегда обрекая на невозможность встретить чужой взгляд, выбрать другое направление, сделать выбор, полюбить, в той мере, в какой любовь есть меланхолическое созерцание, рождающееся не столько из желания другого, сколько из ощущения мимолетности его присутствия, неповторимой своеособости его бытия.

Скользя по наклонной плоскости этих размышлений, я вдруг осознал, что дистанция, разделяющая звезду и дерево, не так уж и велика: привязанное к своей траектории, подчиняющееся законам, от которых оно никоим образом не может избавиться, небесное светило вполне можно рассматривать в его укорененности, и ему нет нужды в глазе, чтобы выкроить из реальности дня подходящее себе пространство. Оно и есть этот день, это всеобщее начало, проницающее своим светом все тела, которые оно привносит в мир; перед ним не стоит, как перед нами, необходимость выбирать свой маршрут, чтобы быть. Но поскольку зрение, отличающее нас от остального мира и побуждающее держаться от него на расстоянии — каждого на своем собственном, — присоединено к способному мыслить мозгу, оно, возможно, остается высшим достижением сего божества — в том движении, которое побуждает его дать тем, кто подчиняется его голосу, максимум самого себя, в ритме пульсации, в которой, по очереди давая себя и вновь забирая, оно может превратить наши пустые, ненадежные скорлупки, готовые дать течь под потоком событий, в стремительный и надежный корабль нашей удачи, нашего спасения.