Чтение онлайн

Одним из значительных достижений городской экономики XI века стало появление специализированных рынков «дза». Первоначально этим словом обозначалось просто место одного из торговцев, но постепенно его значение расширилось, и оно стало употребляться для названия рынка в целом, а позже и для обозначения объединений ремесленников (наподобие европейских средневековых цехов). Эти рынки были свойственны и провинциальным городам, хотя, конечно, уровень качества продаваемых товаров в столице был намного выше. Как правило, у торговцев каким-то одним видом товара существовал покровитель, обеспечивающий монополию на этот товар: в его роли мог выступить феодал, на территории которого возник город, храм, а в столице это мог быть любой придворный, пожелавший заняться коммерцией. Рынки были меновыми: деньги если и были, то китайские, поскольку собственного монетного дела Япония не знала вплоть до XVI столетия.

В этот период влияние представителей буддистского духовенства невероятно возросло. Их роль в японском государстве как более сильных, магических защитников страны и государя давала им неограниченные возможности для влияния на внутриполитические дела и к тому же щедро оплачивалась. Обретшее не только духовный авторитет, но и экономическое могущество, буддистское духовенство все чаще становилось помехой воле верховного правителя.

Конфликт дошел до того, что император отказывался даже строить буддистские храмы и старался всячески вытеснить монахов с занятых ими позиций. Недовольство официальной позицией представителей буддизма испытывали и рядовые монахи. Это повлекло за собой их бегство от повседневной суеты: стали появляться полуотшельнические общины в горах. Здесь нужно уточнить одну очень важную деталь японского менталитета: дело в том, что горы традиционно считались священным местом обитания ками — синтоистских божеств, а потому любое присутствие человека там было нежелательным, поскольку могло осквернить местность и вызвать гнев богов. Буддизм, который в Японии почитался как более действенная, нежели синтоизм, магическая практика, сумел выработать систему очистительных ритуалов, которые позволяли жить в священных местах без значительного ущерба для них. Авторитет буддистских горных отшельников был огромен: живя в непосредственной близости от богов, они брали на себя обязанности по «передаче» молитв, что гарантировало более скорую их реализацию. Такие отшельники «ямабуси» («спящие в горах») посвящали свою жизнь постоянным духовным упражнениям, целью которых было достичь просветления и обрести сверхъестественные способности. Новое течение получило название «сюгэндо», что в буквальном смысле и означает: «путь упражнений и обретения способностей». Когда это явление было принято на официальном уровне, такие отшельники стали зваться «хидзири», т. е. мудрецы, и именно они сыграли важную роль в восприятии японцами буддизма не только в качестве магии, но и как философского учения.

Именно из их числа вышли основатели двух собственно японских буддистских школ: монахи Сайте и Кукай. Первый стал во главе школы Тэндай, которая основным своим священным текстом почитала Лотосовую Сутру, где признавалась возможность всех существ достичь просветления. Кукай же избрал источником своего учения Сутру Великого Солнца, провозглашавшую возможность стать Буддой при жизни, и основал школу Сингон. С возникновением такого эзотерического буддизма настал новый этап во взаимоотношениях синтоизма и буддизма. Отныне местные японские божества почитались как Будды. Это понимание легло в основу эзотеризма новых буддистских школ: «то, что на поверхности, воспринимается как ками (явное), в глубине своей суть Будды и Бодхисаттвы (тайное)». Эта идея легла в основу выработанных в двух японских школах синкретических учений: Санно итидзицу синто («Синто единой реальности Горного владыки») в Тэндае и Рёбусинто («Двойной Путь богов») в Сингоне. Оба эти направления тесно переплетались между собой, кроме того, значительное влияние на их формирование оказывали синтоистские служители, среди которых были и сторонники, и противники учений. Однако окончательное формирование доктрин обеих школ произошло несколько позднее, в эпоху Камакурского сёгуната.

Еще одним направлением освоения японцами буддизма стала секта «дзедо», в отличие от эзотерического буддизма ратовавшая за упрощение буддистского учения и приспособление его к нуждам простого ^японского народа. Культ Будды Амиды, почитаемого этой школой, получает все большее распространение в Японии. Согласно этому учению, достаточно было произнести: «О милосердный Будда Амида!», — чтобы гарантировать себе избавление от грехов, а следовательно, последующих перевоплощений. Такая трактовка буддизма приглянулась японской знати, что обеспечило ее быстрое распространение в стране.

В архитектуре и скульптуре можно выделить два основных направления в зависимости от того, какое из религиозных течений влияло на создание того или иного архитектурного памятника. Так, первые храмы школ Сингон и Тэн-дай отличаются значительной простотой и скромностью отделки. Основанный Сайте храм Энрякудзи состоял из трех небольших строений, впоследствии составивших центральный ансамбль храма. Храм Сингона Конгобудзи также состоял всего из трех зданий. Главным в них была не монументальность форм, а, наоборот, их неприметность на фоне природы. Построенные на скалах, опираясь своими опорами на горы, они нависали над пропастью, символизируя зыбкость человеческого бытия. Живописность горных монастырей лишь усиливалась тем впечатлением, которое производили пагоды, возвышающиеся над лесом. В 1Хвеке наблюдается большое разнообразие внешнего вида пагод: они становятся более изящными и живописными. Примерно в это же время в архитектурном ансамбле храмового комплекса появляется новый элемент — реликварий. Возникнув в горных храмах Конгобудзи, Исиямадэра, он вскоре стал одним из обязательных элементов комплекса. Реликварий представлял собой полусферу с характерной для японских пагод крышей. Строения эти были глинобитными, поверхность которых выравнивалась слоем штукатурки. Второе направление храмового зодчества, возникшее под влиянием дзёдо, было распространено в основном на равнинах. Для дзёдо характерно наличие большого свободного внутреннего пространства, для того чтобы верующие могли без затруднений осуществлять главный ритуал поклонения Будде Амиде — хождение вокруг статуи божества с повторением одной и той же фразы, что должно было даровать избавление от перевоплощений. Поэтому в амидийских храмах можно видеть резкий контраст между относительно скромным внешним оформлением и очень роскошным — внутренним. Так знаменитый храм Феникса близ Хэйана по форме действительно напоминал эту сказочную птицу, посланца небес. Храм воспроизводил образ прекрасных небесных чертогов, а находящийся внутри комплекса пруд, заросший лотосами, символизировал место перерождения душ праведников. Расположенный на берегу маленького озера с островками и деревьями, храм Феникса великолепно вписывался в окружающую его природу, становясь как бы ее частью, что является одной из основных особенностей японской эстетики.

\ Изменения в светском строительстве также были весьма значительны: именно в Хэйане сложился новый тип жилого комплекса, наиболее полно отразившийся в структуре императорского дворца, построенного в самом начале IX века. Он представляет собой сложный комплекс, все строения которого соединены между собой крытыми галереями. В центре находился главный парадный павильон (синдэн), окруженный многочисленными хозяйственными и государственными помещениями. Здесь же был прекрасный сад для прогулок, в котором искусно сплелись созданное природой — и творение рук человека. Все это призвано было символизировать тесную связь пейзажного сада с буддистскими верованиями в райские миры. Этот стиль архитектуры получил название синдэн-дзукури и был распространен вплоть до конца периода Хэйан.

В скульптуре периода Хэйан в связи с распространением эзотерического буддизма произошли значительные изменения. Стремясь выразить основную идею этих учений хондзи суйдзяку («тайное в явном»), скульпторы пошли по пути усложнения скульптурных ансамблей. Увеличивается количество фигур на алтарях, появляются изображения, в которых отражена скрытая сущность буддистских божеств, а также многоруких и многоголовых богов, каждый лик и каждый жест которых выражал самые различные эмоции: от нежности до ярости. Подобные тенденции должны были помочь людям постичь изменчивую, как сама природа, сущность буддистских богов. Постепенно скульптурные изображения перестают быть прерогативой исключительно храмового искусства и «выходят в народ»: появляются статуи на улицах, на главных дорогах и т. п. Это были изображения духов стихий, от милости которых зависело очень многое в жизни простых людей.

Все большее распространение получает светская скульптура, появляются и развиваются портретные ваяния. Хотя они создавались по буддистским канонам, все более заметны в них национальные черты: особенности внешности, одежды, прически и т. п., что говорит о зарождении чисто японского искусства, ищущего пути для реализации собственного мировосприятия.

Хэйан, где находилась резиденция императора, стал центром развития литературы. Именно этот период принято считать расцветом японской поэзии. В хэйанской литературе создается и занимает прочные позиции специфическая метрика японского стиха, в пятистишии которого количество слогов в строках располагается по следующей схеме: 5-7-5-7-7, которая впоследствии была признана как классическая схема танка. Выдающимся памятником литературы того времени стала поэтическая антология «Кокинсю», созданная в Хвеке. Расцвет танка привел к тому, что этот стих стал общепризнанным способом выражения чувств и эмоций, описанием любого события: от военного сражения до наступления весны и первого поцелуя, подаренного любимой. Придворная аристократия стремилась к поэтизации и повсеместной эстетизации своей жизни. Танка считалась драгоценностью, ею хвалились, ее обсуждали, как новый наряд, по умению составлять танка судили о человеке, она становится частью придворного быта, а сборники танка, в частности, «Кокинсю», становятся обязательным чтением аристократов. Это антология уникальна тем, что была одной из первых, инициатива издания которых исходила из самых высших слоев общества. Кроме того, составитель сборника — поэт Цураюки — сопроводил сборник вступительной статьей, где предпринял попытку систематизации истории японской литературы: выделил этапы развития японской поэзии и дал им краткую характеристику. Здесь впервые прозвучал тезис о том, что «Кокинсю» суждена великая судьба и что именно по этому сборнику будут учиться искусству составления танка. В сборник вошло более тысячи стихов, разделенных на двадцать циклов, каждый из которых имел название: «Зима», «Весна», «Любовь», «Раздука» и другие. Кроме того, антологию можно разделить на три части, согласно времени написания произведений. Сначала идут «Старые песни», появившиеся сразу же после составления «Манъёсю», затем — «Песни шести гениев поэзии», в число которых вошли Аривара Нарихира, буддистские монахи Хэндзё и Кисэн, Бунья Ясухида и Отомо Куронуси, а также великая японская поэтесса Оно-но Комати. В заключении сборника вошли «Новые песни», авторами которых были сами составители, их друзья и помощники. Значение танка невозможно переоценить: место ее в жизни японского общества того времени сравнимо разве что со значением поэзии трубадуров в средневековой европейской культуре. Это были попытки развития японского литературного языка и выработки новых форм в поэзии, повлиявших затем на литературу многих соседних стран.

Развитие поэзии совпало и с развитием прозы, которой все же не удалось достичь тех вершин, каких достигла поэзия. Кроме того, танка включались и в прозаические произведения, а иногда и вовсе были написаны полностью в стихах, сохранив от прозы только название жанра — «моногатари» (повесть), — да схему развития сюжета. Вообще первоначально прозаические вставки в поэтический текст служили своего рода пояснением к тому, что описывалось в стихах, но уже довольно скоро проза уходит с второстепенных позиций и начинает играть самостоятельную роль. Одним из первых памятников подобного жанра стала «Повесть о старике Такэ-тори» («Такэтори-моногатари»), написанная неизвестным автором примерно в середине IX века. Следующим этапом развития японской прозы стала «Исэ-моногатари», представляющая собой описание жизни одного из уже упомянутых «шести гениев поэзии» — Ари-вара Нарихира. В 125 маленьких отрывках повести рассказывается о его любовных похождениях, творческих взлетах и падениях, успехах при дворе, во всей полноте раскрывая нам образ этого прославленного поэта. Уже в следующем произведении «Ямато-моногатари» проза и поэзия как бы меняются местами: теперь поэзия служит для дополнения прозаического повествования, для его украшения и более полного выражения чувств, испытываемых героями. Еще одним направлением развития японской литературы стало появление и развитие романа, первым памятником которого стал роман «Гэндзи-моногата-ри», написанный придворной дамой Му-расакй и представляющий собой бесценный источник для знакомства с придворным бытом и Нравами XI века. Сюжет представляет собой описание жизни одного из незаконнорожденных сыновей императора Гэндзи, охватывающее почти 70 лет его жизни и жизни страны. Количество героев огромно и составляет более 300 персонажей. Это произведение стало настоящей энциклопедией японской культуры указанного периода, поражая объективностью и некой даже беспристрастностью описания событий. Иную сторону жизни общества нам раскрывает произведение другой японской писательницы — Сэй-Сёнагон — «Записки у изголовья», в котором представлены переживания придворной женщины, а также ее оценка происходящих событий. По своим жанровым характеристикам «Записки у изголовья» очень близки зарождающемуся жанру дневниковых записей, который был очень популярен в то время. Своеобразная манера письма, при которой записывалось все, что думалось и переживалось, подарила название этому жанру — дзуйхицу, что значит «следом за кистью». Именно в этой манере написано другое значительное произведение — «Дневник стрекозы». В руках женщин-писательниц и поэтесс дневники раскрывают тонкий и противоречивый мир душевных переживаний хэйанской женщины. Дневники были весьма популярны среди придворных дам, именно поэтому хэйанский период развития японской литературы нередко называют «литературой женщин».

Первоначально японцы не имели собственной живописи, а потому заимствовали уже выработанную технику изображения на шелке и бумаге с континента. Постепенно приемы совершенствовались, а в изображениях стали появляться специфические японские черты. Большое применение живопись нашла в религиозных схематических изображениях — мандала. Значительных успехов японские мастера достигли в создании одного из известнейших памятников — «Рёкай-мандала», выражающего милосердие всех Будд — создателей мира. Мандалы писались золотом и серебром на плотном шелке красного или фиолетового цветов. Весьма распространен был стиль мёо, служивший для изображений божеств, охраняющих буддистское учение. Традиционно им придавали грозный облик, что и стало отличительной особенностью этого стиля. Портретная живопись была развита слабо: среди дошедших до нас живописных портретов можно найти лишь изображения проповедников буддизма и основателей школ, что свидетельствует о небольшом распространении светской живописи на данном этапе.

Больше была распространена живопись не на шелке, а на стенах. Свидетельством тому служат многочисленные изображения Будды Амиды в храмах дзёдо. Кроме храмов настенная живопись широко применялась для украшения светских жилищ. Появляются даже специальные объединения профессиональных художников, что свидетельствует о высоком престиже этой профессии и ее хорошей оплате. В быту все больше распространяются разрисованные ширмы, бумажные перегородки в японских жилищах. Чаще всего на них изображали различные пейзажи, но встречаются и росписи на исторические темы, а также просто декоративные узоры, полные символизма и глубокого эстетического понимания природы.