Чтение онлайн

Будучи почти целый день свободен, я сильно тяготился своим бездействием и тем, что время для меня проходит бесплодно и что моя жизнь как-то лишилась содержания. К счастью, я в один прекрасный день узнал, что недалеко от моего отеля имеется недурная библиотека и книжный магазин, где можно было найти очень недурные книги на английском, французском, немецком и даже на русском языках, так как владельцем библиотеки был русский еврей Режин. И эта библиотека принесла мне большую пользу. Я много времени уделял чтению и ознакомился с целым рядом капитальных книг о Китае, Японии и о дальневосточной проблеме вообще. Позже это знакомство с больным вопросом, волновавшим страны Дальнего Востока, сослужило мне хорошую службу.

По старой привычке я совершал каждый день довольно продолжительные прогулки, и любимым местом моих прогулок была гигантская стена, окружавшая город Пекин и находившаяся очень близко от моего отеля. Стена эта имела для меня какую-то особенную притягательную силу. Построена она была по образцу знаменитой Китайской стены, и мне даже говорили, что она составляет часть этого гигантского сооружения. Вышиною она была как двухэтажный и, может быть, даже трехэтажный дом, но поражала ее ширина: это был настоящий бульвар, и, по моим расчетам, на нем могли свободно разъехаться три или даже четыре экипажа. И по этому бульвару я гулял часами, думая часто о том, как создавалась эта великая стена, сколько труда было вложено в ее постройку и сколько жизней она стоила. В свое время ее сооружение считалось единственным средством оградить Китайскую империю и ее население от набегов полудиких племен гуннов, турок, не раз опустошавших страну и доводивших ее население до полной нищеты и отчаяния. Стали ее строить еще до начала новой эры и выполняли в то время эту гигантскую работу сотни и сотни тысяч китайцев. Сколько тружеников погибли во время этих работ, неизвестно, но грандиозная стена протяженностью чуть ли не в 1600 километров была построена, и она долгое время действительно была защитою против грабительских набегов полудиких кочевников. Не сразу она приняла свой теперешний вид, так как она строилась участками, но в 215 г. после Р.Х. император Ше Гуанг-ти (Ши Хуанди. – Прим. Н.Ж. ) соединил все эти участки в одну защитительную стену, которая являлась непреодолимым препятствием для грабительских банд. Сейчас эта стена, конечно, потеряла свое первоначальное значение, но она вызывает истинное удивление как памятник и показатель той необычайной энергии, той необыкновенной настойчивости, которую китайцы проявили еще тысячелетия тому назад в своей борьбе за существование и за созданную ими культуру.

Подходил уже к концу декабрь месяц 1924 года, а уставы банков все еще не были утверждены. Между тем в Пекине и в Маньчжурии разыгрались события, которые грозили если не совершенно сорвать мое дело, то затянуть его без конца. Я имею в виду войну, объявленную осенью 1924 года Джан-Дзо-Лином Центральному Пекинскому правительству. Маньчжурскому диктатору захотелось стать всекитайским властителем, и он двинул свои хорошо подготовленные части на Пекин. Центральное правительство выслало против мятежного генерал-губернатора значительную армию под командою генерала Упей-фу (У Лэйфу. – Прим. Н.Ж. ), к которому должен был присоединиться «Христианский генерал» Фенг-Ю-Сан (Шэн Юшань. – Прим. Н.Ж. ) со своею хорошо обученною армией, но этот христианский генерал вместо того, чтобы прийти на помощь Упей-фу, перешел на сторону Джан-Дзо-Лина, и генерал Упей-фу, потерпев поражение, отступил в глубь страны. Пекин остался беззащитным, и был момент, когда Джан-Дзо-Лин овладел столицею, но, почуяв опасность со стороны готовящейся против него коалиции враждебных ему китайских генералов, он в весьма спешном порядке покинул столицу и вернулся в свою вотчину Мукден, и жизнь в Пекине очень быстро вошла в свою нормальную колею. И велика была моя радость, когда в начале января 1925 года уставы обоих банков были наконец утверждены. Для меня этот успех имел огромное значение не только потому, что я закончил благополучно принятые мною на себя весьма трудные поручения, но и потому, что успешное выполнение этих поручений помогло мне разрешить вставший передо мною и перед моею женою весьма важный вопрос, касавшийся нашей будущности.

Дело в том, что проживавший в Париже Л.А. Кроль, поддерживавший с нами весьма оживленную переписку, настойчиво стал нас убеждать в своих письмах, чтобы мы покинули Харбин и переехали тоже в Париж. Он выражал твердую надежду, что я в Париже найду подходящий заработок. Что же касается моих научных и литературных планов, то по его мнению лучших условий для их выполнения, чем в Париже, и не придумаешь. Сообщал он нам также, что мои многочисленные друзья, очутившиеся в Париже, как и он, тоже зовут меня туда, вполне разделяя его точку зрения, что мне пора расстаться с Харбином и зажить в таком высоко культурном центре, как столица Франции.

Все эти призывы Кроля были весьма соблазнительны и нашли сочувственный отклик как у меня, так и у жены, тем более что дочерей тоже тянуло в Париж, и они надеялись попасть туда, как только мы переселимся во Францию. Кроме того, в 1924 году воздух в Харбине переменился, и перспектива вернуться туда и начать работать в новых условиях мне далеко не была по душе. А эти новые условия возникли, как только маньчжурский диктатор Джан-Дзо-Лин, по ему одному известным соображениям (конечно, не без одобрения японцев) круто изменил свое отношение к советской власти, и заключил с советским правительством договор, в силу которого все права на Китайско-Восточную железную дорогу были переданы этому правительству. Прямым следствием этой передачи была полная смена всего руководящего персонала этой дороги. Все мало-мальски ответственные посты были заняты большевиками. Но этого мало. Влияние коммунистов стало сказываться на всех сторонах харбинской жизни. Русские граждане, поставщики, коммерсанты стали выбирать советские паспорта, чтобы «делать дела» с Китайско-Восточной железною дорогой. Интеллигенты стали тоже менять паспорта – кто, чтобы получить место на дороге, а кто, чтобы не слыть контрреволюционером, – и русский Харбин приобрел какой-то особенный советский налет.

Словом, харбинский «воздух» стал не тот, и это обстоятельство также немало содействовало укреплению в нас (во мне и в жене) намерения последовать совету Л.А. Кроля перебраться в Европу. Но чтобы осуществить это намерение, нужно было прежде всего добиться утверждения уставов обоих банков. Бросить эти дела, не закончив их, я не считал себя вправе, но тем нетерпеливее я ждал их благополучного окончания. К моей большой радости, регистрация уставов состоялась скорее, чем я ожидал при сложившихся обстоятельствах, а вместе с тем разрешался для нас весьма важный вопрос, финансовый. Я получил за ведение обоих дел весьма приличный гонорар, который дал мне возможность не только оплатить весьма дорогостоящий проезд на пароходе от Шанхая до Марселя, но также обеспечивал мне скромную жизнь по прибытии в Париж по крайней мере на год.

И мы решили покинуть Китай, не теряя времени. В середине января 1925 года я поехал в Харбин и ликвидировал там все свои дела, что отняло у меня не больше недели. В конце января приехала ко мне в Пекин жена. Из Харбина я вернулся в Пекин, чтобы выполнить некоторые формальности по делам банков, и в середине февраля 1925 года мы сели в Шанхае на французский пароход, который нас повез во Францию.

Мне очень хочется описать это удивительное путешествие подробнее. К сожалению, многие яркие впечатления изгладились из моей памяти, а дневники, которые я вел в пути, затерялись. Помню, меня более всего поразили грандиозные размеры окружавшей нас водной стихии: эти океанские безбрежные просторы, это вечное движение морских волн – точно эти гигантские водные массы жили и дышали. Когда мы выходили на берег, как например, в Сайгоне, Сингапуре, Коломбо, мы останавливались в восторге перед сказочною красотою тамошних ландшафтов, а буйная тропическая растительность и обилие цветов гигантских размеров и их необыкновенно яркая окраска нас прямо ошеломляли. И все это купалось в ослепительных лучах тропического солнца.

К сожалению, мы большую часть путешествия провели безвыходно в нашей каюте, так как я и жена сильно страдали от морской болезни, и это лишило нас возможности наслаждаться в полной мере красотами, которые природа так щедро рассыпала на всем протяжении нашего путешествия.

Особенно сильно укачало нас на Средиземном море, где нас застигла настоящая буря, и в Марсель мы приехали измученные до последней степени. 35 дней длилось наше путешествие на пароходе. Отдохнув немного в Марселе, мы сделали над собою усилие и поехали в Париж, где нас на вокзале встретил славный Лев Афанасьевич.

Начиналась новая глава в нашей жизни.

Париж я немного знал. В 1906 году я его посетил в качестве туриста и прожил в нем около двух недель, посвящая почти все время осмотру его достопримечательностей. Но когда мы прибыли из Марселя в 1925 году, мне в первое время было не до осмотра его музеев, парков и т. д. Надо было как-то наладить нашу повседневную жизнь. А это было не так просто. В то время ощущался сильный квартирный кризис, и найти небольшую квартирку за умеренную плату было очень трудно, несмотря на то что к нашим услугам была масса посреднических контор по приисканию квартир. Не найдя сразу квартиры, мы были вынуждены поселиться в небольшой гарсоньерке сомнительной чистоты в доме, где Л.А. Кроль снимал другую гарсоньерку, и это удовольствие стоило нам 1200 франков в месяц. Вскоре к нам присоединилась наша старшая дочь, которой коммунистический рай пришелся так не по вкусу, что за несколько месяцев до окончания историко-филологического факультета она исхлопотала себе разрешение выехать за границу. Пожив у наших друзей несколько недель в Берлине (она уже знала, что мы собираемся выехать из Харбина во Францию), она поспешила к нам, как только узнала, что мы уже в Париже.

От дочери мы узнали много грустного и волнующего о жизни в советской России. Врезались у меня в памяти два факта разного характера и значения. Первое – как она страдала нравственно, когда их заставляли все научные дисциплины укладывать на прокрустовом ложе большевистского марксизма. Дошло до того, что профессор словесности предложил ей написать реферат о какой-то русской былине, подведя под нее «марксистский базис». Пришлось насиловать свой ум, чтобы выполнить «заказ». Кое-как моя дочь справилась с этой задачей, и профессор даже ее похвалил «за отлично написанный реферат», но ей эта работа была глубоко неприятна, и, кажется, после этого злосчастного реферата она решила при первой же возможности покинуть советскую Россию.