Чтение онлайн

И цитируя «Трибуну», «Эмес», «Энциклопедическое обозрение» и другие советские журналы и газеты, я дал в сжатом виде характеристику географических и климатических условий Амурской области и того плачевного положения, в которое попадают еврейские колонисты при непрерывно свирепствующем жилищном кризисе, при постоянной недостаче продовольственных продуктов, при плохой постановке медицинской и санитарной помощи и т. д. С цифрами в руках я показал, как непомерно часты там детские болезни, как велика там детская смертность и как невероятно высок там процент «обратников», т. е. колонистов, бегущих из Биробиджана куда глаза глядят.

Когда я кончил, зал мрачно молчал. Нарисованная мною мрачная картина, подкрепленная многими цитатами из советских источников, по-видимому произвела на слушателей тяжелое впечатление, особенно после гимна, пропетого Кацем в честь Биро-биджана. Убедил ли я эту коммунистическую аудиторию – я не знаю, но слушали меня очень внимательно и ни разу не прерывали, и это было очень показательно.

Я сошел с трибуны и тотчас покинул зал. Что было на этом собрании после моего ухода, я не мог догадаться, но у меня было впечатление, что я рассчитался с Кацем как следует и что первоначальный эффект его доклада был в значительной степени ослаблен моим выступлением.

Остановился я так подробно на этом эпизоде потому, что тема «Биробиджан» оставалась еще многие годы весьма жгучею. Борьба между сторонниками еврейской колонизации в Биробиджане и ее противниками не утихала. И я, ставший случайно «знатоком» биробиджанского вопроса, из года в год посвящал ему в «Цукунфте» статьи, в которых я подводил итоги как успехам, так и провалам на биробиджанском фронте. И мои статьи читались с интересом, так как в Америке полемика между коммунистами, горой стоявшими за еврейскую колонизацию в Биробиджане, и социалистами, считавшими, что этот советский опыт потерпел полное крушение, носила весьма острый характер.

Мое обстоятельное знакомство с биробиджанской затеей и всеми ее перипетиями даже совершило чудо: через 10 лет после того как Каган мне заявил, что лишен возможности печатать мои статьи в «Форвертсе», тот же Каган, приехавший на короткое время в Париж, разыскал меня и просил написать для «Форвертса» обстоятельную статью об еврейской колонизации в Биробиджане, не стесняясь размерами. И я охотно согласился исполнить его просьбу. Подходила как раз к концу десятилетка биробиджанского опыта, и я, это было, кажется, в 1937 году, использовав весь имевшийся у меня обильный материал о результатах этого опыта, написал большую статью, которая печаталась, если память мне не изменяет, в пяти воскресных номерах «Форвертса», причем Каган оказал мне честь и поместил в своей газете мою фотографию, поместив также на видном месте краткую мою биографию. Так я на миг стал для Кагана «персона грата», а затем «Форвертс» снова превратился для меня в неприступную крепость.

Биробиджанская эпопея отвлекла меня далеко в сторону, и я забежал вперед на несколько лет. Между тем и мои статьи о биробиджанской колонизации, и мои доклады на эту же тему были только небольшими эпизодами из моей эмигрантской жизни, правда, эпизодами яркими и давшими мне известное нравственное удовлетворение.

А эта эмигрантская жизнь текла довольно медленно и вяло. Хотя я принимал участие в работе нескольких общественных организаций и довольно аккуратно посещал собрания нашей партийной организации, но должен сознаться, что эта моя деятельность очень редко вызывала у меня подъем. Ни в самой работе, ни в обстановке, в которой она велась, не было надлежащего стимула, чтобы загореться желанием что-то создавать новое, проявлять инициативу. А если такое желание и появлялось, то оно большей частью наталкивалось на непреодолимые препятствия. Помню, наша эсеровская организация решила созвать в Париже партийную конференцию (год созыва я, к сожалению, забыл) с тем, чтобы оживить партийную работу за рубежом и установить некоторое единство взглядов по вопросам, которые нас всех тогда волновали: об отношении к большевистской России вообще и к коммунистическому эксперименту в хозяйственной области, в частности. Инициаторы созыва конференции надеялись, что при доброй воле и после товарищеского обмена мнениями удастся сгладить разногласия, обнаруживавшиеся среди видных представителей партии, и выработать платформу, которая была бы приемлема для всех существовавших тогда партийных группировок. На конференцию прибыли несколько видных товарищей из Праги. Были, вероятно, делегаты и из других мест, но я уже не помню из каких. Кажется, один из парижских товарищей имел мандат от нью-йоркской эсеровской группы. Но с первого же дня конференции стало ясно, что расхождения между разными группировками так глубоки, что ни о каком единстве и речи быть не может. Группа Чернова просто откололась от правых организаций, обвиняя их в том, что они исказили идеологию партии и отошли от ее славных традиций. Хранителями партийной «истины» она считала только себя, а с «еретиками» ей не о чем было разговаривать. «Волеросцы», т. е. группа, объединившаяся вокруг журнала «Воля России» (Сухомлин, Слоним и Сталинский), занимавшие по вопросам партийной программы и тактики очень левую позицию, тоже оказались весьма несговорчивыми. И я никогда не забуду, какое тяжелое впечатление на меня произвела атмосфера, в которой происходили заседания конференции. Как старший товарищ я, как некоторые другие участники конференции, обратился к делегатам с просьбой, во имя единства партии, поступиться своими несущественными разногласиями и сговориться на том важном и жизненном в партийной программе, которое составляет ее основу и нам всем одинаково дорого. Но мой призыв не дал никаких результатов. Конференция потерпела полную неудачу. И получилось, что дела-то мы почти никакого не делали, а почва для раскола в партии была уже вполне подготовлена.

Работа в парижском комитете ОРТа велась очень скромная. Главною заботой было поддерживать основанную им профессиональную школу, задачей коей было обучить еврейских беженцев, желавших заниматься производительным трудом, разного рода ремеслами. Преподавание в этой школе велось квалифицированными специалистами, и лица, проходившие тот или иной курс, кончали школу знающими мастерами. И не одна сотня мужчин и женщин, учившихся в этой школе ОРТ, добивались обеспеченного существования, благодаря приобретенной ими новой профессии.

Кажется, в 1929 году в нашем комитете был поставлен на очередь вопрос, нельзя ли устраивать евреев-беженцев на земле в опустошенных войною областях Франции. Как лихорадочно Франция ни залечивала свои раны после ужасной войны и как усиленно ни шло экономическое ее восстановление, все же огромная убыль населения еще чувствовалась сильно, и многие плодоносные участки земли оставались необработанными. И вот парижский комитет ОРТа решил выяснить, нельзя ли на таких участках устраивать евреев, желающих заниматься земледелием. Центральное управление ОРТа отнеслось к этой мысли весьма сочувственно. Тогда, кажется, по моей инициативе была образована при нашем комитете особая аграрная комиссия, занимавшаяся этим вопросом. Вошел и я в состав этой комиссии в качестве ее председателя. И первым делом мы постарались выяснить отношение правительственной власти к нашему предложению. Оно оказалось благоприятным. И тогда мы приступили к разработке плана, как практически осуществить это дело. Задача предстояла нелегкая: надо было выяснить, в каких местах имеются подходящие участки земли, и обследовать их с помощью сведущего агронома. Затем встал вопрос о рекрутировании будущих колонистов. Для первых опытов требовался особенно тщательный подбор работников. Наконец, как ни скромны были наши первоначальные планы, нужно было заручиться финансовою поддержкой. И я должен отметить, что если парижскому комитету удалось в конце концов устроить еврейскую земледельческую колонию во Франции, хотя в очень скромных размерах, то этому больше всего содействовал покойный Иосиф Абрамович Меерович, который с необычною энергией взялся за это дело. Он сам ездил с агрономом осматривать участки, которые, по полученным справкам, подходили для нашей цели. Он заинтересовал делом устройства еврейских земледельческих колоний во Франции жившего тогда в Париже директора Агроджойнта доктора Розена и, помню, ездил с ним тоже осматривать рекомендованные ему участки земли. В результате Агроджойнт оказал нам серьезную финансовую помощь. К несчастью, преждевременная смерть неожиданно прервала плодотворную работу Мееровича, и парижский комитет потерял в нем самого деятельного и преданного члена.

В 1930 году серьезно заболел Л.А. Кроль. Парижские врачи, лечившие его, долго не могли определить его болезнь, но швейцарский профессор ее открыл (Лев Афанасьевич провел в 1930 году несколько недель в Швейцарии). Это была страшная болезнь – рак легких. От больного профессор, конечно, скрыл правду, и Л.А. не подозревал, что он обреченный человек. А болезнь делала свое разрушительное дело. Л.А. часто навещали его многочисленные друзья. В начале заболевания он еще поддерживал с ними беседы, острил, рассказывал всякие забавные истории, но он быстро слабел, часто и мучительно кашлял и стал неузнаваем. И невыразимо больно было смотреть, во что превратился этот живой, энергичный и остроумный человек. Он не мог говорить и целыми часами мрачно смотрел в одну точку. Когда он был здоров, он говорил о смерти спокойно и не боялся ее. Чувствуя приближение конца, он, по-видимому, не мог с этим мириться. Мы, я и вся моя семья, а также некоторые близкие его друзья старались всячески облегчить его страдания, но болезнь была к нему безжалостна, и умирал он мучительно.

В январе 1931 года Л.А. Кроля не стало, и моя семья почувствовала себя осиротевшею. Мы потеряли всею душою нам преданного друга-брата, которого мы горячо любили. И в эти дни нашей глубокой печали большим утешением для нас было то, что в нашу жизнь вошел Абрам Самойлович Альперин, большой друг покойного, с которым мы особенно сблизились во время болезни Льва Афанасьевича и который очень скоро стал самым близким и самым дорогим другом нашей семьи. Долго мы не могли мириться с мыслью, что Льва Афанасьевича нет среди нас. Но как ни тяжела была эта утрата, надо было как-то жить, тянуть «эмигрантскую лямку».

Я продолжал писать регулярно для «Цукунфт». Посылал я также от времени до времени статьи и в русские повременные издания («Вольная Сибирь» в Праге, «Русский архив» в Белграде).

В 1931 году я получил от редактора «Цукунфта» Лесина письмо, в котором он предложил мне написать для его журнала мои воспоминания о «Народной воле». Надо сказать, что Лесин поддерживал со мной весьма частую и оживленную переписку, и мне очень нравились его письма: помимо их дружеского, вполне товарищеского тона, они были весьма содержательны. Я часто находил в них отзывы о моих писаниях, советы и указания, какие именно темы больше всего интересуют в настоящее время американского читателя и т. д. Крупнейший еврейский поэт и блестящий публицист, он обладал также очень тонким вкусом и чутьем настоящего литературного критика. Поэтому, когда он одобрял какую-нибудь мою статью, я мог быть уверен, что она действительно удачная, и это меня подбадривало. И вот, когда Лесин предложил мне написать свои воспоминания, я с радостью принял это предложение, но я себя спрашивал, удастся ли мне этот вид писания. Мне раньше как-то в голову не приходило писать свои мемуары. Правда, в 1927 году я сделал небольшой опыт в этой области. После смерти моего друга Л.Я. Штернберга жена его написала мне письмо, в котором сообщила, что Академия наук имеет в виду издать сборник, посвященный памяти Л.Я. Штернберга, и просила написать свои воспоминания о детстве Штернберга, его юности и об его участии в «Народной воле». Я с большим волнением писал эту статью. Но издание этого сборника почему-то замедлилось, причем выяснилось, что в сборник войдут только статьи, посвященные научной деятельности Штернберга. Тогда вдова покойного С.А. Штернберг передала мои воспоминания в редакцию журнала «Каторга и ссылка» – так, кажется, назывался журнал, издававшийся Обществом политических каторжан, и редакция охотно их напечатала.

Как бы то ни было, но я отозвался на предложение Лесина и написал четыре статьи о «Народной воле» и о нашем – моем и Штернберга – участии в деятельности этой партии. Помню, что Лесину очень понравились мои воспоминания, и он с видимым удовольствием сообщил мне, что публика читала их с большим интересом.

Признаюсь, я был очень рад тому, что Лесин дал мне возможность поделиться с читателями «Цукунфта» своими воспоминаниями о том, чем была партия «Народная воля» и какую большую историческую роль она сыграла в русском освободительном движении. Ведь я был одним из немногих оставшихся в живых «могикан» народовольчества.