Чтение онлайн

Если так, то надо определить, что представляет собой здоровье. Открытие, сделанное под фикусом, [25] состояло в том, что здоровье — это способность испытывать желания.

Следовательно, последовательно убивая в себе желания, мы сможем убить здоровье в себе. А если мы не будем чувствовать такого здоровья в себе, то мы не так будем бояться его потерять. Ведь на самом-то деле страшна не старость как таковая — она может быть вполне здоровой и долгой. Страшна не болезнь — к ней можно привыкнуть и сжиться с ней. Страшна даже не смерть — философ был прав, говоря: «Когда есть мы, ее нет, когда есть она, нет нас».

Страшен внезапный приступ витального страха, который постигает, словно ураган, совершенно не подготовленного к нему здорового человека. Перехватывает дыхание, колотится сердце, наступают судороги — всякий, кто пережил это, знает тот ужас, который вызывается таким чисто психогенным, в сущности, состоянием.

Нам надо не допустить дальнейших витальных страхов.

Для этого надо приучить себя к смерти при жизни.

Надо уяснить, что жизнь — это желания, и устранять в себе эти желания планомерно и целенаправленно.

Четыре благородных истины, который открылись Будде, были таковы:

Истина о страдании, неудовлетворенности и отсутствии гармонии — и в окружающем мире, и внутри нас;Истина о причине страдания — эгоистическом желании, «жажде» жизни;Истина о прекращении страдания, полном искоренении страдания, которое достигается только благодаря просветлению, в состоянии Будды («Просветленного»);Истина о благородном восьмеричном пути, который ведет к прекращению страдания.

Следует специально подчеркнуть, что страданием является не только то, что принято считать страданием. Страданием является и то, что принято считать счастьем и наслаждением. Один из видных современных буддистов, способных излагать буддистское учение на понятном европейцам языке, Сангхаракшита (Денис Лингвуд), пишет:

«Согласно буддизму, существует три вида страдания. Во-первых, есть реальное страдание, например, от зубной боли или порезанного пальца. Во-вторых, есть потенциальное страдание, когда вы обладаете чем-то таким, что является для вас источником наслаждения. Пусть даже сейчас оно доставляет вам наслаждение, но потенциально оно таит в себе страдание, потому что однажды вы можете — и даже должны — расстаться с этим предметом наслаждения. И, наконец, существует метафизическое страдание, возникающее потому, что ничто земное, мирское и обусловленное не может дать человеческому сердцу и духу полное и окончательное удовлетворение, ибо истинное и непреходящее удовлетворение можно найти только в необусловленном, в самой истине. А потому все то, что до нее не дотягивает, есть тонкая разновидность страдания. То есть невозможно стать по-настоящему счастливым, пока не обретешь просветления» [26] .

Итак, мы должны найти такие аргументы, которые убьют в нас желания — а вместе с ними и привязанность к жизни. Два из них уже найдено. Первый состоит в том, что все, любимое тобой, когда-нибудь придется оставить. (Этот аргумент подробно развернут в известной песне «Если у вас нету тети, вам тетю не потерять, и если вы не живете, вам и не умирать».) Так стоит ли желать преходящего? Второй аргумент предназначен для эстетов и изысканных мудрецов: в мире ничто не идеально, а потому вызывает страдание у того, кто знает идеал — так же, как его знал Платон. Мир раздражает, поскольку в нем ни одна вещь не соответствует идеальному понятию о ней. А стоит ли желать второсортного?

Третий аргумент состоит в том, что злоба и стремление к насилию возникают именно от желаний. Убивая желания, мы параллельно убиваем и злобу вместе с насилием.

Отсутствие злобы буддисту приходит как бы само собой, попутно — при его движении по пути зависимости от желаний. «Авьяпада — это отрицательная форма слова вьяпада, буквальный смысл которого — «причинение зла», отсюда и значение «злоба» или «ненависть». А злоба, как известно, тесно связана с вожделением. Очень часто мы обнаруживаем, что злоба и враждебность в любой из своих многочисленных разновидностей имеет в своей основе неисполненное желание. Особенно это бросается в глаза у детей. Если ребенку не дать то, чего ему особенно хочется, он сразу же начинает злиться или капризничать. Взрослые обычно так не поступают. Их реакция, как правило, не так проста и однозначна, потому что желания куда сложнее. Они жаждут не только материальных вещей, но и успеха, признания, похвал и любви. Если им во всем этом отказывают — особенно если отказывают долгое время — их наполняет чувство безысходности. У многих появляется глубокая горечь, а с нею — склонность постоянно всех критиковать, выискивать чужие ошибки, ворчать и всяческие другие неприятные привычки. Однако если желание слабеет и мы перестаем так сильно цепляться за материальные вещи (хотя бы за некоторые), злоба тоже утихает, ибо возможностей для разочарования становится все меньше». [27]

Таким образом, ненасилие в буддизме начинается с того, что уничтожается злоба — вместе с желаниями. Насилие, в свою очередь, имеет множество градаций. Бывает насилие вообще — химса и ненасилие вообще — ахимса. А бывает наихудший вид насилия — причиняемое сознательно насилие, намеренное причинение страдания и боли (вихимса). Буддизм требует авихимсы — то есть отказа от намеренной жестокости.

«В палийском языке и санскрите вихимса — очень сильное слово, и лучший его перевод — «жестокость». Связь жестокости со злобой вполне очевидна, но жестокость гораздо хуже, чем просто злоба, потому что обычно жестокость подразумевает ничем немотивированное причинение боли либо явное удовольствие от причинения боли. В буддизме Махаяны вихимса считается самым тяжким из всех возможных грехов.» [28]

Да, действительно, остается только повторить: устраняя желания как проявления привязанности к жизни в мире, буддизм попутно решает проблему ненасильственного существования человека. Насилие может вызываться у него сильными раздражителями — вожделенной вещью и реальным противником, который препятствует завладеть ею. Но у кого же возникнет желание проявить агрессию, если вместо таких реальных противников человек видит всего лишь расплывчатые, необязательные призраки людей? А ведь именно так и должен видеть людей суетного мира буддист, постоянно погруженный в себя. (И, добавим, точно так же видел их, всяческих штольцев, самый «буддистский» герой отечественной литературы — Обломов).

Вот буддистский образ, который когда-то потряс Владимира Сергеевича Соловьева своей предельной последовательностью. Устранить желания можно тогда, когда превратишь в призрачные образы-иллюзии все в мире. Но тогда иллюзией становится и сам Будда, и буддисты. В Абхидхарме, метафизической части буддийского священного писания, сказано:

«Учитель только тогда покрыт великою бронею, когда уму его представится такая мысль: я должен вести к совершенной Нирване бесчисленное множество существ, — я должен вести их; и, однако, ни их, ведомых, ни меня, ведущего, не существует. Они не существуют на самом деле, потому что небытие есть собственный характер всего, что признается существующим. Это как если бы искусный волшебник заставил появиться на распутье четырех больших дорог огромную толпу призрачных людей, которые дрались бы между собою, убивали друг друга и потом все исчезли, а на самом деле не было появившихся, ни убивавших и убитых, ни исчезнувших; так же точно Будды ведут к совершенной Нирване бесчисленное множество существ, а на самом деле нет ни ведущих, ни ведомых. Если ученик мудрости, помысливши эту истину, не смутится и не ощутит страха и все-таки поведет существа к полной Нирване, тогда его должно признать покрытым великою бронею» [29] .

Как высказывался Будда о сути философии ненасилия?

Специфика распространения Буддизма в Юго-Восточной Азии и на Дальнем Востоке?

Каковы особенности распространения буддизма в современном западном мире?

Какова роль Р. Пишеля в распространении буддизма в конце XIX, начала XX века в России?

Какова роль буддизма в индийской культурной традиции?

Основные идеи работы К.Ясперса «Будда»?

Буддизм как психологическая техника.

Вопрос о теме ненасилия в христианстве вовсе не так прост, как это может показаться на первый взгляд. Всякий хорошо помнит слова Христа о том, что в ответ на удар по одной щеке надо подставлять другую. Возможно, в этих словах есть некоторое риторическое преувеличение, поскольку Иисус стремится дискредитировать здесь принцип нанесения равного вреда как примитивное понимание справедливости: