Чтение онлайн

Лидер его партии Эдвард Хит немедленно освободил Пауэлла от должности в теневом кабинете, и любая политическая поддержка, которую Пауэлл мог бы получить, — не говоря уже о его собственном политическом будущем — закончилась. Однако общественность поддержала его взгляды — по опросам общественного мнения, около трех четвертей населения согласились с его настроениями, а 69 % считали, что Хит был неправ, уволив его. [13] Много лет спустя один из оппонентов Пауэлла по Консервативной партии, Майкл Хеселтайн, сказал, что если бы Пауэлл выдвинул свою кандидатуру на пост лидера Консервативной партии после этой речи, он бы победил с большим перевесом, а если бы он выдвинул свою кандидатуру на пост премьер-министра, то победил бы с «национальным перевесом». [14] Но с политической точки зрения Пауэлл не нашел выхода, и его карьера не просто не задалась, а оставалась в политической глуши в течение оставшихся десятилетий его жизни.

Со времен речи «Реки крови» в Британии сложилось мнение, что вмешательство Пауэлла не только разрушило его собственную карьеру, но и уничтожило любую возможность полноценных и откровенных дебатов об иммиграции в Британии как минимум на целое поколение. Термины Пауэлла были настолько громкими, а его предупреждения настолько ужасными, что любой человек, озабоченный проблемой иммиграции, впредь рисковал быть заклейменным как «сторонник Пауэлла». Конечно, части речи Пауэлла слишком облегчили его политическим оппонентам нападки на него и дали слишком много прикрытия людям, находящимся гораздо правее его. Но сегодня при чтении его речи — и реакции на нее — больше всего поражают те фрагменты, за которые его осуждали и которые сейчас кажутся почти недооцененными: например, утверждение Пауэлла, что в Британии есть улица, на которой живет только одна белая женщина. В последующих интервью и дискуссиях случай с этой женщиной повсеместно отвергался как выдумка, поскольку считалось, что такой улицы не может существовать. Однако если бы кто-нибудь предложил Пауэллу в 1968 году использовать его речь в Бирмингеме для предсказания того, что в течение жизни большинства слушателей те, кто относит себя к «белым британцам», окажутся в меньшинстве в своей столице, он бы отмахнулся от такого советчика как от маньяка. Как и в случае с каждой из других европейских стран, даже самый известный пророк иммиграционной обреченности на самом деле недооценивал и преуменьшал значение дела.

Правда в утверждении, что вмешательство Пауэлла сделало иммиграцию невозможной дискуссией для целого поколения, заключается в том, что его вмешательство — и тот накал, который оно вызвало, — позволило политикам отмазаться от рассмотрения последствий своей политики. Многие из них пришли к очевидному выводу, что траектория, по которой движется страна, неизменна. В 1960-е годы в парламенте еще шли дебаты о возвращении иммигрантов в страну происхождения, если, например, они совершили преступление в Великобритании. [15] Позже было принято законодательство, препятствующее распространению «браков по расчету», заключаемых исключительно для получения гражданства. [16] Но к 1970-1980-м годам численность иммигрантского сообщества стала очевидной, что любая политика, направленная на уменьшение его численности, была невозможна, даже если бы она считалась желательной. Как и в случае со странами всего континента, Британия оказалась в положении, которого не предполагала, и должна была импровизировать, реагируя на любые вызовы и преимущества, которые создавала эта новая реальность. Но о невысказанном беспокойстве по поводу того, в чем заключаются эти вызовы, говорит тот факт, что в этот период даже самые откровенные высказывания истины становились невозможными.

В январе 1984 года директор школы в Брэдфорде Рэй Ханифорд опубликовал в малотиражном журнале The Salisbury Review статью, в которой размышлял о некоторых аспектах управления школой в районе, где 90 процентов учеников были родителями-иммигрантами. Он упомянул об отказе некоторых отцов-мусульман разрешить своим дочерям посещать занятия танцами, драматическим искусством или спортом, а также о молчании властей по этому поводу и другим культурным обычаям, таким как вывоз детей в Пакистан на время уроков. Он также выступал за то, чтобы учеников поощряли говорить на языке и понимать культуру страны, в которой они живут, а не поощряли жить параллельной жизнью в обществе, как, по мнению Ханифорда, пытаются сделать руководители, занимающиеся вопросами расовых отношений.

Кампания против Ханифорда была быстро организована индустрией расовых отношений, которую он критиковал в своей статье. Мэр-мусульманин Брэдфорда потребовал уволить Ханифорда, обвинив его даже спустя годы в «культурном шовинизме». [17] На фоне протестов и общенациональных криков «райчист» Ханифорд был вынужден покинуть свою работу и больше никогда не работал в сфере образования. В своей оскорбительной статье он сказал, что благодаря коррупции в политике и даже в языке трудно писать честно об этих вопросах, и его собственное обращение более чем доказало это. Почему популярный директор школы, на которого не поступало никаких других жалоб, был вынужден уйти в отставку за подобные рассуждения? Единственное объяснение заключается в том, что в то время даже простая правда об этих вопросах еще не стала приемлемой. Политическая и социальная парадигма, которую неловко называть «мультикультурализмом», уже зародилась, и в 1984 году еще не было возможности разрушить основы этой веры. Хотя Рэя Ханифорда это мало утешило бы, уже через пару десятилетий после публикации его статьи многие говорили, что, возможно, он что-то понял, а к моменту его смерти в 2012 году суть его аргументов стала общепринятой.

В 1980-е и 1990-е годы под новой рубрикой «мультикультурализм» в Британию продолжался постоянный приток иммигрантов с Индийского субконтинента и других стран. Однако существовал негласный консенсус, согласно которому иммиграция — несмотря на постоянную тенденцию к росту — была тихо ограничена. То, что произошло после победы Лейбористской партии на выборах 1997 года, стало нарушением этого консенсуса. Хотя это не было ни манифестом, ни заявленной целью, правительство Тони Блэра, придя к власти, провело открытие границ в масштабах, не имевших аналогов даже в послевоенные десятилетия. Они отменили «правило главной цели», которое позволяло отсеивать фиктивные заявления о вступлении в брак. Они открыли границы для всех, кто считался необходимым для британской экономики — определение было настолько широким, что включало работников ресторанов в качестве «квалифицированных рабочих». Кроме того, открыв дверь в остальной мир, они открыли границы для новых членов ЕС — стран Восточной Европы. Именно последствия всего этого и многого другого создали картину страны, показанную в переписи 2011 года.

Конечно, существуют различные версии того, как произошел этот всплеск иммиграции после 1997 года. Одно из них, знаменитое, высказанное в 2009 году бывшим лейбористом Эндрю Нэзером, заключалось в том, что правительство Тони Блэра намеренно смягчило правила иммиграции, потому что хотело «утереть нос правым в разнообразии» и создать, как они неразумно полагали, электорат, который впоследствии будет лоялен Лейбористской партии. [18] После возмущения, вызванного его воспоминаниями 2009 года, Нэзер уточнил это конкретное воспоминание. Другие лейбористы тех лет стали говорить, что понятия не имеют, кем был Нейзер. Однако нетрудно понять, как любой человек, пусть даже младший, мог составить такое впечатление о том, что происходило в те годы.

Например, с момента ее назначения на пост министра по делам убежища и иммиграции во время первого срока Тони Блэра было ясно, что Барбара Роуч стремится полностью пересмотреть политику Великобритании в области иммиграции и убежища. Пока премьер-министр был сосредоточен на других вопросах, Рош изменила все аспекты политики британского правительства. Отныне всем людям, претендующим на статус просителей убежища, будет разрешено оставаться в Британии — независимо от того, подлинные они или нет, — потому что, как она сообщила одному чиновнику, «высылка занимает слишком много времени, и это эмоционально». Рош также считала, что современные ограничения на иммиграцию «расистские» и что вся «атмосфера» вокруг иммиграционных дебатов «токсична». За время своего правления она неоднократно заявляла о своем стремлении преобразовать Британию. По словам одного из коллег, «Рош не считала своей задачей контролировать въезд в Британию, но, глядя на картину в целом „комплексно“, она хотела, чтобы мы увидели преимущества мультикультурного общества».

Ни премьер-министр, ни министр внутренних дел Джек Стро не были заинтересованы в том, чтобы подвергнуть сомнению новую политику предоставления убежища, равно как и тот факт, что при Рош каждый въезжающий в Британию, независимо от того, была у него работа или нет, превращался в «экономического мигранта». При любой критике ее политики, как внутренней, так и внешней, Рош отвергала ее как расистскую. Более того, Рош, критиковавшая коллег за то, что они слишком белые, настаивала на том, что даже упоминание об иммиграционной политике является расистским. [19] То, к чему стремилась она и еще несколько человек из ее окружения, заключалось в полном изменении британского общества. Рош — потомок евреев из Ист-Энда — считала, что иммиграция — это только благо. Спустя десять лет после изменений, которые она произвела, она с удовлетворением сказала интервьюеру: «Мне нравится разнообразие Лондона. Я просто чувствую себя комфортно». [20]

Деятельность Рош и некоторых других в лейбористском правительстве 1997 года подтверждает идею о том, что это была целенаправленная политика трансформации общества: культурная война, которую вели против британского народа, используя иммигрантов в качестве своего рода тарана. Другая теория, не полностью противоречащая этому мнению, заключается в том, что все это было бюрократической ошибкой, которая вышла из-под контроля уже при сменявших друг друга правительствах, и только при новых лейбористах это произошло впечатляющим образом. В пользу этой точки зрения свидетельствует несоответствие между цифрами новых прибытий в страну, которые лейбористское правительство заявляло, что ожидает, и теми, кто действительно приехал. Например, разрешив в 2004 году бесплатный въезд в Соединенное Королевство новым странам, вступившим в ЕС, британское правительство объявило, что ожидает, что этой схемой воспользуются около 13 000 человек в год. В исследовании, проведенном по заказу правительства, утверждалось, что после снятия ограничений оно сможет «полностью контролировать» наводнение. Этого не произошло. Правила выдачи разрешений на работу, помимо других, были реформированы таким образом, чтобы квалифицированные и неквалифицированные иммигранты могли въезжать в страну и оставаться под видом «иностранных рабочих». Большинство из них остались. Вполне предсказуемо, что цифры вскоре разошлись даже с оценками самых больших сторонников массовой миграции. Ожидалось, что число граждан стран, не входящих в ЕС, удвоится со 100 000 в год в 1997 году до 170 000 в 2004 году. Фактически за пять лет правительственные прогнозы по количеству прибывших не оправдались бы почти на миллион человек. [21] Помимо прочего, правительственные эксперты совершенно не предусмотрели, что Великобритания может стать особенно привлекательным местом для людей из стран со значительно более низким средним уровнем дохода или без минимальной заработной платы. В итоге благодаря этой политике число восточноевропейцев, проживающих в Великобритании, выросло со 170 000 в 2004 году до 1,24 миллиона в 2013 году. [22]

Такие масштабные недооценки масштабов миграции были, конечно, предсказуемы для любого, кто хоть немного знаком с историей послевоенной иммиграции — историей, которая изобиловала огромными недооценками ожидаемого числа приезжих. Но это также отчасти продемонстрировало, что детальное внимание к контролю над иммиграцией просто не было приоритетом в те первые годы лейбористов. Самое главное, впечатление, что любое ограничение иммиграции было «расистским» (даже ограничение «белых» восточноевропейцев), делало любую внутреннюю и внешнюю оппозицию трудноосуществимой. Независимо от того, была ли политика резкого увеличения миграции незамеченной или официально одобренной, она определенно не вызывала возражений в британском правительстве.