Чтение онлайн

Какими бы ни были причины или мотивы, редко кто отмечает, что реакция общества на массовый рост иммиграции и стремительное преобразование некоторых районов Британии была исключительно толерантной. В последующее десятилетие не было значительных или продолжительных вспышек расистских настроений или насилия, а единственная в стране расистская политическая партия — Британская национальная партия — впоследствии была уничтожена на выборах. Опросы общественного мнения и простой опыт жизни в стране показали, что большинство людей по-прежнему не испытывают никакой личной неприязни к иммигрантам или людям иного этнического происхождения. Но опрос за опросом показывал, что большинство глубоко обеспокоено тем, что все это означает для страны и ее будущего. Несмотря на это, даже самые мягкие попытки политического класса поднять эти вопросы (например, плакат предвыборной кампании консерваторов 2005 года, предлагающий «ограничить» иммиграцию) осуждались остальными представителями политического класса, в результате чего серьезная общественная дискуссия так и не состоялась.

Возможно, сменявшие друг друга правительства всех мастей десятилетиями откладывали реальное обсуждение этого вопроса, поскольку подозревали, что общественность не только не согласна с ними, но и что это вопрос, контроль над которым ускользает. Консервативная партия, сформировавшая коалиционное правительство с либерал-демократами в 2010 году, обещала сократить иммиграцию с сотен тысяч в год до десятков тысяч, и это обещание они повторили на своем посту. Но им так и не удалось приблизиться к этой цели. Не достигло ее и сменившее их правительство консерваторов, несмотря на то, что придерживалось того же обещания. Действительно, после пяти лет работы коалиционного правительства и начала работы правительства консерваторов, оба из которых обязались сократить иммиграцию, иммиграция не только не снизилась, но и выросла до рекордного уровня чистой иммиграции в 330 000 человек в год. [23]

С небольшими изменениями в течение этих десятилетий в Западной Европе происходила практически одна и та же история. После Второй мировой войны каждая страна разрешала, а затем поощряла приезд рабочих в свои страны. В 1950-1960-е годы Западная Германия, Швеция, Голландия, Бельгия и другие страны ввели систему «гастарбайтеров», чтобы заполнить пробелы в предложении рабочей силы. По всему континенту эта схема «гастарбайтеров», как ее называли в Германии, привлекала людей из похожих стран. В Германии приток рабочих шел в основном из Турции, где после заключения немецко-турецкого трудового соглашения в 1961 году их число значительно возросло. В Голландии и Бельгии рабочие приезжали из Турции, а также из Северной Африки и других стран, которые когда-то были их колониями. Хотя частично этот приток рабочих был направлен на решение проблемы нехватки рабочей силы, особенно в низкоквалифицированных областях промышленного сектора, частично он был также результатом деколонизации. В XIX веке Франция вошла в Северную Африку и колонизировала ее часть, а Великобритания колонизировала Индийский субконтинент. После процесса деколонизации в той или иной степени эти бывшие граждане, фактически граждане Франции в случае алжирцев, считали, что им что-то причитается, или, по крайней мере, что им должно быть отдано предпочтение в схемах гастарбайтеров. Концепция «Империя наносит ответный удар» предполагает, что в XX веке было неизбежно и, возможно, даже справедливо, чтобы люди из этих бывших колоний вернули должок, хотя и в качестве граждан, а не завоевателей.

В каждой европейской стране власти испытывали точно такие же опасения, как и британские, и не в последнюю очередь полагали, что первые гастарбайтеры могут оказаться временным явлением и вернуться на родину по окончании работы. По всему континенту для правительств оказалось неожиданностью, что большинство этих рабочих пустят корни в стране, куда они приехали, — что они будут стремиться привезти свои семьи, что их семьи будут нуждаться в помощи, а их детям нужно будет ходить в школу. После того как такие корни были пущены, вероятность того, что они будут вырваны снова, становилась все меньше. И даже если тяга к дому оставалась велика, уровень жизни, которым эти рабочие могли наслаждаться на Западе, приводил к тому, что гораздо больше людей оставались, чем возвращались в страну происхождения. Хотя Европа открыла свои границы в трудную минуту, континент, похоже, даже не подозревал, насколько привлекательным он был для большей части мира, даже в своем ослабленном состоянии.

Даже когда соглашения о гастарбайтерах заканчивались — как это произошло между Германией и Турцией в 1973 году, — люди все равно приезжали. И те, кто начинал как «гастарбайтеры», становились частью стран, в которых они находились. Некоторые получили гражданство. Другие получили двойное гражданство. За пять десятилетий после начала этого процесса — в 2010 году — только в Германии насчитывалось не менее четырех миллионов человек турецкого происхождения. Некоторые страны — в частности, Франция — применяли к этому совершенно разные подходы. Например, когда Франция открыла себя для иммиграции из Алжира, она сделала это, руководствуясь идеей, что, как сказал Шарль де Голль в Алжире 4 июня 1958 года, «во всем Алжире есть только одна категория жителей — только полностью французские люди с одинаковыми правами и одинаковыми обязанностями». Тем не менее, когда движение из Северной Африки во Францию началось всерьез, даже де Голль в частном порядке признал, что Франция может быть открыта для представителей других рас только до тех пор, пока эти люди остаются «небольшим меньшинством» во Франции. Доверенные лица де Голля утверждают, что он сам был глубоко неуверен в том, что Франция сможет принять многие миллионы приезжих из других стран. [24]

Несмотря на различия в послевоенной иммиграции, каждая европейская страна столкнулась с аналогичной ситуацией, когда краткосрочная политика привела к самым длительным последствиям. Каждая страна обнаружила, что бесконечно играет в догонялки — результат необходимости принимать важные политические решения на ходу. И в каждой стране дебаты аналогичным образом смещались с десятилетиями. По мере того как предсказания 1950-х годов оказывались ошибочными, ошибались и прогнозы последующих десятилетий. Ожидания будущих цифр в противовес тем, что были на самом деле, привели к бесконечным различиям в каждой стране. И если государственная статистика рассказывала одну историю, то глаза европейской общественности говорили о другом.

В ответ на обеспокоенность общественности правительства и ведущие партии всех политических направлений заговорили о контроле над иммиграцией, иногда даже вступая в соревнование, кто жестче выскажется по этому вопросу. Но с годами стало казаться, что это всего лишь предвыборный трюк. Разрыв между общественным мнением и политической реальностью стал выглядеть как разрыв, вызванный другими факторами, а не отсутствием воли или глухотой к общественным проблемам. Возможно, ничего не было сделано, чтобы переломить тенденцию, потому что никто из власть имущих не верил, что можно что-то сделать. Если это и была политическая правда, то она оставалась совершенно неупомянутой. Никто не мог быть избран на такой платформе, и поэтому на всем континенте возникла традиция, когда политики говорили и давали обещания, которые, как они знали, были невыполнимы.

Возможно, именно поэтому основной реакцией на развивающуюся реальность стало ополчение на тех, кто выражал хоть какую-то озабоченность по этому поводу, даже если они отражали мнение широкой общественности. Вместо того чтобы обратить внимание на проблемы, политики и пресса начали бросать обвинения в адрес общественности. Это делалось не только с помощью обвинений в «расизме» и «фанатизме», но и с помощью целого ряда тактик отвода глаз, которые стали заменой действиям. Все это можно было увидеть после переписи населения 2011 года в Великобритании, включая требование к общественности «смириться с этим».

В колонке под заголовком «Давайте не зацикливаться на иммиграции, а сеять семена интеграции» тогдашний мэр Лондона от консерваторов Борис Джонсон ответил на эту перепись: «Нам нужно перестать стонать о прорыве плотины. Это произошло. Теперь мы ничего не можем сделать, кроме как сделать процесс абсорбции как можно более эйпептическим». [25] Сандер Катвала из левого аналитического центра «Британское будущее» отреагировал на перепись в похожем тоне, сказав: «Вопрос „хотите ли вы, чтобы это произошло, или не хотите“ подразумевает, что у вас есть выбор, и вы можете сказать: „Давайте не будем иметь никакого разнообразия“». Но это невозможно, настаивал он: «Мы такие, какие есть — это неизбежно». [26]

Возможно, оба были правы и просто говорили то, что должен был сказать любой политик, изучающий ситуацию. Но есть что-то холодное в тоне таких высказываний. Не в последнюю очередь это отсутствие какого-либо ощущения того, что есть люди, которые не хотят просто «смириться», которым не нравится изменение их общества, и они никогда не просили об этом. Действительно, ни Джонсона, ни Катвалу, похоже, не задело, что есть люди, которые могут испытывать определенный гнев по поводу того, что все основные партии на протяжении многих лет принимали решение, так сильно расходящееся с общественным мнением. По крайней мере, ни одному из них не пришло в голову, что в таких разговорах есть что-то глубоко политически бесправное. Не только потому, что они наводят на мысль о законченности истории, которая на самом деле продолжается, но и потому, что они принимают тон, более привычный для реваншистского меньшинства, а не для большинства голосующей общественности.

В том же месяце, когда появились эти настойчивые призывы «смириться», опрос YouGov показал, что 67 % британцев считают, что иммиграция в течение предыдущего десятилетия была «плохим явлением для Британии». Лишь 11 процентов считают, что она была «благом». [27] Это включает большинство среди избирателей каждой из трех основных партий. Опрос за опросом, как до, так и после, показывают одно и то же. Помимо того, что большинство избирателей в Британии регулярно выделяют иммиграцию как проблему номер один, они также регулярно говорят о том, что иммиграция негативно сказывается на работе коммунальных служб и жилищном строительстве из-за перенаселенности, а также наносит ущерб чувству идентичности нации.