Чтение онлайн

В половине пятого пополудни командиры «Ташоза» и «Самсуна» доложили командующему, что из-за неисправностей по механической части они не способны поддерживать установленный эскадренный ход, и В. Сушон разрешил миноносцам возвращаться в базу самостоятельно. На следующее утро в 30 милях от Босфора к линейному крейсеру подошел «Ирмингард», с которого на «Гебен» погрузили 880 тонн угля. По поводу этого редкого по тем временам маневра (грузы передавались траверзным способом на скорости 8 узлов) командующий флотом заметил: «Погрузка угля на ходу идет очень хорошо. За час мы принимаем до 208 тонн»{239}. К 16.00 «Торгуд» и «Барбаросс» (на последний были переданы пленные моряки «Прута») вошли в Босфор, а «Явуз» остался в предпроливной зоне, поставив на ночь противоторпедные сети. В. Сушон «в любой момент ожидал появления русских», поэтому на якорь не становился, а галсировал вдоль берега 5-узловым ходом. Только во второй половине дня 18 (31) октября «Гебен» вошел в Босфор, чтобы к 17.00 бросить якорь в гавани Хайдарпаша, расположенной на азиатском берегу пролива у выхода в Мраморное море.

Рассуждая о событиях, развернувшихся утром 16 (29) октября в районе Севастополя, мы упустили из виду заградитель «Нилуфер» (1545-тонный паром английской постройки, купленный Портой в 1911 г. и в сентябре 1914 г. переоборудованный в заградитель), которому было предписано поставить мины на подходах к главной базе русского Черноморского флота.

Корабль вышел в море в 19.00 14 (27) октября и следующей ночью был перекрашен: корпус вместо шарового стал черным, а дымовая труба — желтой. Этим капитан-лейтенант резерва С. Цедерхольм, не надеявшийся избежать встречи с российскими судами, имел в виду придать своему кораблю более «мирный» вид. Своей цели командир «Нилуфера», вероятно, добился, но изрядно отстал от графика, так как при покраске судна ход пришлось уменьшить до 3 узлов. Только форсированием машины С. Цедерхольму удалось вовремя — к рассвету 16 (29) октября — поспеть к Севастополю. Однако в 3.55 командиру заградителя пришлось отказаться от постановки мин прямо на входном фарватере, поскольку у исходной точки «канала» были усмотрены «три военных корабля» — миноносцы князя В.В. Трубецкого. С. Цедерхольм отошел на две мили мористее, и в 05.00 подчиненные минного офицера лейтенанта цур зее Г.-А. Либескинда приступили к постановке.

Когда последняя из 60 мин была сброшена за борт, по кораблю «мазнул» луч прожектора, но «Нилуферу» удалось ретироваться незамеченным. На пути в Босфор около 4 часов пополудни неприятель обнаружил русский почтовый пароход «Великий князь Александр» (1852 брт). Сняв с судна команду и пассажиров, «Нилуфер» потопил его огнем своей единственной 57-миллиметровой пушки. На следующее утро минзаг вошел в пролив.

Забегая вперед, отметим, что контр-адмирал В. Сушон не одобрил решения командира «Нилуфера» об уничтожении русского парохода, полагая, что С. Цедерхольм имел все возможности привести приз в Константинополь. Ссылки командира заградителя на «отсутствие информации об обстановке у Босфора» не показались командующему убедительными. Более того, адмирал назначил формальное расследование действий С. Цедерхольма, однако призвать нерадивого резервиста к ответу В. Сушон не успел — 6 (19) ноября 1914 г. «Нилуфер» погиб со всем экипажем на минах, поставленных перед Босфором «нефтяным» дивизионом капитана I ранга М.П. Саблина двумя неделями ранее.

Бомбардировка Феодосии была поручена крейсеру «Гамидие» — крупнейшему из собственно турецких кораблей, принимавших участие в операции. Хотя в качестве «прикомандированного» командира на борту находился корветтен-капитан фон Э. фон Коттвиц, а команда была усилена полусотней немецких матросов-специалистов, распоряжался на крейсере ярбай Васиф Мухиттин, офицерс отменными командирскими качествами, однако с ничтожным практическим опытом управления кораблем — его манера швартоваться стала притчей во языцех даже в оттоманском флоте, который вообще не отличался высокой морской культурой.

Половину пути к русским берегам «Гамидие» проделал в кильватер «Бреслау», направлявшемуся в Керченский пролив; здесь же — на левом траверзе германского крейсера — держался и «Берк», целью которого являлся Новороссийск. Когда во второй половине дня 15 (28) октября отряд разделился, погода, бывшая ясной и спокойной, испортилась: усилился ветер, временами шел дождь.

Ранним утром — около 06.30 — 16 (29) октября «Гамидие» вошел в Феодосийскую бухту, где произвел несколько странных эволюции (на берегу посчитали, что эти маневры имели целью «или исследование бухты, или минирование ея»), а затем спустил на воду паровой катер, который под белым флагом направился в порт с двумя парламентерами (одним германским и одним турецким офицерами) на борту. Береговому начальству был передан запечатанный конверт, в котором находилась записка на английском языке. Портовый переводчик С. Рогальский перевел неприятельское послание следующим образом:

«По приказу адмирала Турецкого флота бомбардировка магазинов (складов. —Д. К.) и кораблей, станции береговой охраны, железнодорожной станции начнется через два часа. Не только магазины, суда и проч., принадлежащие правительству, а также таковые, принадлежащие обществам, будут бомбардированы.

Пожалуйста, отдайте приказ, чтобы народ покинул суда и места немедленно, так как мы не желаем убивать людей, женщин и детей (так в документе. — Д. К.)»{240}.

По-видимому, и начальник Феодосийского торгового порта Е. Михаэлис, и городские власти были немало озадачены таким поворотом событий, так как телеграмма начальника штаба Черноморского флота о начале войны с Турцией, оправленная из Севастополя в 06.00, будет получена в Феодосии только в половине девятого{241}.

Между тем быстро распространившееся известие о предстоящей бомбардировке вызвало панику среди обывателей, бросившихся вон из города. Видя «большую растерянность среди должностных лиц различных ведомств», за наведение порядка взялся старший воинский чин — начальник расквартированной в Феодосии 12-й бригады государственного ополчения генерал-лейтенант Н.К. Крушевский. По его указанию на экстренном поезде было вывезено на станцию Владиславовка местное отделение Государственного банка, «имевшее в своих кладовых денег и ценных документов на 30 000 000 рублей». После ухода «Гамидие», опасаясь повторного обстрела, генерал распорядился спустить в городскую канализацию 23 тыс. ведер спирта во избежание взрыва «в герметических цистернах казенного склада», подготовил эвакуацию грузов из порта и провиантских магазинов, приказал полицмейстеру задержать всех турецко-подданных и организовать патрулирование улиц «во избежание грабежей» — и вообще держал ситуацию в городе под контролем до следующего утра, когда гражданская администрация начала приходить в чувство.

Действуя в духе Гаагской конвенции 1907 г. [53] , Васиф Мухиттин выдержал двухчасовую паузу и в 09.28 открыл огонь по городу и железнодорожной станции Сарыголь. Обстрел продолжался до 10.25, крейсер выпустил 150 снарядов, вызвавших пожары в железнодорожном депо и портовых складах.

Затем «Гамидие» двинулся на юго-запад вдоль побережья Крыма, выполняя приказ В. Сушона «вести крейсерские операции вблизи Севастополя и к W от него и по возможности определять движение неприятельских морских сил». Здесь жертвами турок стали два российских судна. Около 15.00 между мысом Меганом и Алуштой турецкий крейсер потопил артиллерийским огнем 300-тонный парусник с грузом соли (по некоторым сведениям, судно было отправлено на дно таранным ударом турецкого крейсера). В половине шестого пополудни у мыса Ай-Тодор «Гамидие» настиг следовавший порожняком из Николаева в Новороссийск пароход «Шура» (1113 брт), который был затоплен посредством открытия кингстонов. Команды обоих судов турки взяли на борт крейсера. Ночью на 17 (30) октября «Гамидие» обошел южное побережье Крыма, держась милях в 50 от берега, в течение следующего дня безрезультатно крейсировал к северу и востоку от острова Фидониси и возвратился Босфор в 3 часа пополудни 18 (31) октября.

Нанесение артиллерийского удара по Новороссийску директивой контр-адмирала В. Сушона возлагалось на «Бреслау» и минный крейсер «Берк-И Сатвет». Последний отличался низким уровнем подготовки экипажа даже на общем фоне оттоманского флота, в число сильных сторон которого явно не входило боевое мастерство офицеров и команд. Турецкий командир Решит Хасан и его старший механик, не имевшие опыта самостоятельного командования, стояли немногим выше своих подчиненных. Далеко не блестящим было и техническое состояние «Берка», который еще в августе должен был стать в ремонт.

Вот как описаны перипетии перехода «Берка» через Черное море в журнале боевых действий обер-лейтенанта цур зее Г. фон Меллентина (после завершения операции В. Сушон отошлет выписки из этого красноречивого документа кайзеру Вильгельму II как свидетельство несостоятельности новых союзников):

«Часть вечера 27 октября я посвятил тому, чтобы вместе с первым офицером перевести на турецкий язык изданные боевые приказы и объяснить ему важность задачи, поскольку в том же смысле они должны были быть переданы турецкому командиру, не говорившему по-английски. При всем желании боевого воодушевления я не заметил… Турецкого командира пришлось постепенно отстранить от управления кораблем, приняв все меры предосторожности. При ухудшающейся погоде команда становилось все более беспомощной. Сказать, что корабль двигался, было бы преувеличением. И несмотря на это, турки, как трупы, скрючившись, лежали по углам, полностью недееспособные… В таком виде корабль… потащился к Новороссийску. Случилось так, как я и предполагал. Выжать скорость 13 узлов я уже не мог. То, что мне удавалось на «Бреслау» путем подбадривания людей…, здесь уже не помогало…, поскольку из немцев здесь находились только инженер-механик и я. Снова дело дошло до энергичной полемики с командиром. Я взял с собой штурмана, лежавшего в кают-компании в мучительной морской болезни, чтобы он выполнял функции переводчика. Затем мы пошли к старшему механику, потом вместе с ним к командиру, где хватило десяти минут беседы на повышенных тонах, чтобы разъяснить мою точку зрения. Старший механик, весьма подавленный и обиженный, исчез в машинном отделении и кочегарке. Мы с моим инженером поделили между собой контроль за турецким экипажем… Чем ближе мы подходили к входу в Новороссийск, тем меньше турки участвовали в управлении кораблем… Но тем большим становился их страх перед врагом и перед минами»{242}.

«Берк» подошел к Новороссийску около 07.00 16 (29) октября и, держа российский флаг, лег в дрейф перед западным молом. Спущенная с минного крейсера шлюпка-шестерка подошла к пристани Горного клуба, где прибывший турецкий офицер через портового надзирателя В. Лаврова передал начальнику торгового порта М. Гиршу сообщение на французском, немецком, английском и турецком языках о предстоящей через четыре часа бомбардировке города. Как значилось в «ультиматуме», рукописный перевод которого был впоследствии приложен к докладной записке начальника порта, неприятель обещал подвергнуть обстрелу «все ваши депо: хлебные, керосиновые и железнодорожные, и все заводы, которые принадлежат Русскому Правительству», а также «все вражеские суда, оставшиеся в порту»{243}.