Чтение онлайн

Контр-адмирал В. Сушон, бесспорно, добился эффектного успеха, однако, как справедливо заметил М.А. Петров, «это выступление не имело больших стратегических последствий, кроме энергичного заявления о готовности и желании воевать»{264}.

Некоторые специалисты склонны полагать, что командующий германо-турецким флотом имел все возможности тут же развить первоначальный успех и нанести русским значительно более чувствительные потери (напомним, что в ходе бомбардировки Севастополя ни один из кораблей русской эскадры не получил даже повреждений). Н.А. Монастырев, например, недоумевал, почему В. Сушон не довел до конца верное дело против дивизиона князя В.В. Трубецкого, а затем «не остался ждать выхода нашей эскадры, с которой он мог свободно вступить в бой, да еще в таких выгодных условиях для него»{265}.

Мотивы этих решений германского адмирала, на наш взгляд, очевидны: результаты чисто военного свойства не являлись для В. Сушона главными, тем более что определенная им цель операции — уничтожение русского Черноморского флота — была явно недостижимой для оттоманских морских сил. Основной интерес командира Средиземноморской дивизии лежал в плоскости политической: вероломным нападением на российские порты В. Сушон намеревался спровоцировать войну между Османской империей и Россией вопреки воле значительной части турецкого политического истеблишмента. Как известно, воинственных планов Энвер-паши и его ближайших единомышленников отнюдь не разделяли многие ключевые фигуры османской правящей верхушки: министр финансов Джавид-бей, министр почт Бастанчи-эфенди, министр общественного строительства Махмуд-паша, маршал Ахмет Изет-паша и даже морской министр Джемаль-паша, который вообще был в известной мере франкофилом. Не демонстрировал явного намерения сломя голову ввязываться в войну и сам великий визирь (садразам) — глава Высокой Порты — и по совместительству министр иностранных дел египетский принц Сайд Халим-паша.

О политической подоплеке замысла В. Сушона свидетельствует и не лишенная цинизма преамбула к его оперативной директиве от 14 (27) октября: «Многие сведения указывают на то, что русский Черноморский флот готовит нападение» {266} . Очевидно, младотурки и их германские покровители заранее готовили почву для весьма беззастенчивой по содержанию, однако топорной по исполнению фальсификации — публикации нелепых измышлений о присутствии российских военных кораблей перед устьем Босфора накануне нападения турок на Одессу и Севастополь. Высокая Порта, следуя древнему девизу «audacter calumniare, semper aliquid haeret» [56] , распространила даже некоторые «подробности» этого якобы имевшего место инцидента. По версии оттоманских властей, 14-15 (27-28) октября русская эскадра наблюдала за маневрами турецкого флота и мешала последнему, а утром 16 (29) октября русский корабельный отряд (приводился и его состав: заградитель «Прут», три миноносца и транспорт-угольщик) подошел к Босфору с явным намерением ставить мины и даже открыл огонь по приблизившимся турецким кораблям. Вслед за этим перед устьем Босфора разыгралось сражение, в результате которого русский флот потерял два миноносца и обратился в бегство, а победоносные турки направились к Одессе и Севастополю и там развили успех. Неприятель посчитал полезным многократно преувеличить масштабы своих достижений и объявил об уничтожении русского крейсера и повреждении еще одного, а также о потоплении парохода Добровольного флота {267} . Высказанный в свое время Джемаль-пашой тезис о том, что автором легенды о нападении русских является сам В. Сушон {268} , подтверждают и современные германские исследователи. В 1999 г. Б. Лангензипен, Д. Ноттельман и И. Крюсман опубликовали текст телеграммы германского адмирала в турецкую ставку от 2 часов пополудни 16 (29) октября: «Русский флот 27 и 28 октября следил за всеми передвижениями турецкого флота и планомерно мешал всем учениям. Сегодня русский флот начал враждебные действия…» {269} .

В секретном донесении кайзеру от 21 октября (3 ноября) В. Сушон, разумеется, воздержался от фантазий о коварном нападении русского флота, зато бестактные ссылки на «враждебный акт» со стороны русских фигурируют в телеграмме великого визиря, которую оттоманский поверенный в делах Фахреддин-бей передал С.Д. Сазонову 19 октября (1 ноября). В этом послании Порта безуспешно пыталась сохранить лицо после выпада В. Сушона и самонадеянно обязалась исключить «возможность повторения подобных фактов»{270}. Однако время дипломатических переговоров уже миновало, и на следующий день чины турецкого посольства покинули Петроград. В тот же день — 20 октября (2 ноября) — легенда о русских кораблях у Босфора была растиражирована в ираде султана Мехмеда V об объявлении джихада державам Антанты{271}.

Кстати, лживый пассаж, интерпретирующий неспровоцированную агрессию как «акт возмездия», имеет широкое хождение в мемуарах свидетелей этих «великих дней» (выражение Р. Фирле){272} и, более того, воспроизведен в первом многотомном описании Первой мировой войны, опубликованном в Германии в начале 20-х годов прошлого столетия{273}. Только в 1928 г., когда в официальном цикле «Das Marine-Archiv-Werk: Der Krieg zur See 1914-1918» вышла в свет книга Г. Лорея, версия о нападении русского флота на Босфор была изъята из обращения.

С оперативной точки зрения замысел командующего оттоманским флотом интересен тем, что при проведении «набега» 16 (29) октября 1914 г. В. Сушон пренебрег принципом военного искусства о сосредоточении сил и средств на решающем направлении и распылил свои немногочисленные корабли по нескольким, притом значительно удаленным друг от друга, пунктам. Объяснение этому следует, на наш взгляд, искать в стремлении германского адмирала придать своему рейду максимальную зрелищность, необходимую для достижения желаемого политического эффекта. Очевидно, здесь сказалось и несколько пренебрежительное отношение В. Сушона (как и многих представителей кайзеровского военно-морского командования) к русскому флоту, со стороны которого неприятель, видимо, не ожидал эффективного отпора. В упоминавшемся выше письме командиру Средиземноморской дивизии от 1 (14) августа 1914 г. гросс-адмирал А. фон Тирпиц заметил: «Силы русских в Черном море незначительны. Не заблуждайтесь насчет того, что попадете в их ловушку. Наибольшая скорость крупных кораблей русских номинально не больше 18 узлов, а на самом деле гораздо ниже. Искусство стрельбы в любом случае плохое»{274}. События, которые заставят немецких адмиралов актуализировать свои представления о боеспособности русского флота, были еще впереди. После окончания мировой войны автор официального германского описания кампании на Черном море признает: «Боевая подготовка русского флота была хороша, лучше, чем в Балтийском флоте. Черноморский флот стрелял на больших дистанциях, много плавал, появлялся всегда соединенно, что совершенно лишало «Гебена» возможности использовать с успехом свое превосходство в скорости и артиллерийском вооружении против неприятельских сил по частям»{275}. Кстати, в этом с Г. Лореем вполне солидарен и авторитетный английский историк Дэвид Вудворд: «На Черноморском флоте корабли были подготовлены лучше, чем на Балтийском. После дела «Потемкина» вице-адмирал А.А. Эбергард предпринял действительно серьезную попытку привести флот в порядок»{276}.

Некоторые германские офицеры — например, корветтен-капитан П. Кеттнер — высказывали сомнения в целесообразности проведенных 16 (29) октября 1914 г. минных постановок. Действительно, в российских водах было выставлено более сотни мин, в то время как в Дарданеллах, которым угрожали превосходящие силы англо-французского флота, кустарным способом изготавливали мины «древних» образцов и всюду (вплоть до морского музея) разыскивали пригодные к использованию взрывчатые вещества. Правда, понесенные нами потери — вспомним пароходы «Казбек» и «Ялта» — не позволяют безоговорочно согласиться с командиром «Бреслау», который охарактеризовал поставленные в Черном море заграждения как «излишние и бесполезные». Однако главной задачей оттоманского флота оставалась надежная оборона проливов (на это, кстати, указывал и сам В. Сушон в меморандуме начальнику турецкого генштаба от 25 октября (7 ноября) 1914 г.), поэтому вопрос об уместности столь поспешного и расточительного расходования и без того не богатого минного запаса оттоманского флота остается, как нам кажется, открытым.

Уместно вспомнить и о том, что боевое крещение наспех подготовленных германскими офицерами турецких экипажей показало неспособность оттоманских кораблей эффективно решать поставленные задачи без посторонней помощи. Уровень боеготовности крейсеров и миноносцев флота султана произвел чрезвычайно тягостное впечатление на В. Сушона, который вынужден был признать, что обязан своим успехом главным образом «удаче и погоде». «Страшно подумать, что случилось бы с турецкими кораблями, учитывая жалкое состояние личного состава и материальной части, в плохую погоду или при сопротивлении противника, — докладывал адмирал кайзеру. — Весь турецкий личный состав без исключения проявил себя ни на что не способным. Хотя морской министр энергично поддержал меня в удалении наиболее трусливых и неподготовленных элементов, достаточного улучшения добиться не удалось. К тому же слишком велика леность…». По вполне обоснованному мнению В. Сушона, без «профессионализма, железной воли и ожесточения» немногочисленных германских офицеров и матросов «турецкие корабли были бы абсолютно беззащитны»{277}.

В России безнаказанное нападение германо-турецкого флота вызвало к жизни целых ворох нелепых домыслов и сплетен, широко распространившихся не только в «общественных сферах» и прессе, но и в военной среде. М.М. Четверухин впоследствии описал весьма показательный эпизод:

«Что за разговоры поднялись в городе! Флот не был готов. Прозевали атаку «Гебена»… Особенно возмутителен был случай, когда один из офицеров стоявшего в Севастополе полка, подполковник, Георгиевский кавалер, при встрече с моей женой в трамвае при всей публике чуть ли не начал обвинять флот в измене. Меня это так возмутило, что я доложил о случае адмиралу, и чересчур пылкому подполковнику вкатили здоровенный фитиль и было приказано прекратить всю эту злостную критику»{278}.

Многие склонны были усматривать в произошедшем вину командования флота, и в первую очередь самого адмирала А.А. Эбергарда. Полковник С.Н. Сомов, служивший в военно-сухопутном отделе штаба флота, заметил, что «в разговорах сквозила легкая оппозиция против командующего флотом адмирала Эбергарда, виновного лишь в том, что под его командой не было современных кораблей… Общественное мнение, вернее сказать, общественная сплетница, начинала делать свое грязное дело»{279}.

И в суждениях современников, и — для пущей убедительности — в последующих исторических сочинениях «безынициативному» А.А. Эбергарду зачастую ставился в пример командующий флотом Балтийского моря адмирал Н.О. фон Эссен, который своими энергичными действиями смог упредить угрозу со стороны превосходящих сил германского Флота открытого моря. Однако, по нашему мнению, в данном контексте сравнение обстановки на Балтийском и Черноморском театрах представляется не вполне уместным. На Балтике основной район базирования флота (Кронштадт — Гельсингфорс — Ревель) располагался в тылу Центральной минно-артиллерийской позиции, созданной с объявлением мобилизации. Неприятелю, задумавшему проверить на прочность оборону баз и портов, пришлось бы, таким образом, форсировать обширное минное заграждение и с боем прорываться в Финский залив, имея дело с заблаговременно развернутым Балтийским флотом. На Черном же море условия были принципиально иными — как географические (многочисленные уязвимые пункты на всем протяжении российского побережья), так и политические (наше верховное командование добровольно предоставило инициативу неприятелю).