Чтение онлайн

В это время в дверь позвонили. Я открыла. На пороге как раз стоял Виктор Сергеевич и обаятельно улыбался.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — буркнула я. — Похоже, вы станете богатым. А сейчас простите, я ужасно спешу…

Оставив Виктора Сергеевича в приятном предвкушении богатства и абсолютном неведении, откуда оно должно на него свалиться, я отчалила и в быстром темпе понеслась по улице, туда, где останавливался трамвай, призванный отвезти меня к дому Нины Ивановны Потыриной-Шлендорф.

Оля Синицина опаздывала. Как всегда. Она уже предчувствовала, какую проповедь сейчас услышит от вредины Тани.

— Уф! — выдохнула она, влетая в вестибюль. Столкнувшись с каким-то дяденькой, она привычно, не поднимая глаз, пробормотала:

— Простите…

— Смотреть надо, — грубо ответил ей мужчина. Она была готова поклясться, что уже налетала на него, и точно так же он ей ответил и в тот раз.

Подняв глаза, она удивилась еще больше. Потому что он поспешно отвернулся и, оттолкнув Ольгу, помчался к стоявшей неподалеку машине. Оля в машинах не разбиралась, зато у нее была исключительная память на номера. «Два-семь-три-пять Тар». Она почему-то повторила эти цифры, провожая взглядом этого странного дядьку, поспешно влезшего в машину и рванувшего с места с такой скоростью, как будто он собирался обставить Шумахера на гонках и решил немного потренироваться перед этим.

Пожав плечами, любопытная Оля поднялась на свой этаж и остолбенела.

Прямо перед дверью в класс лежала Татьяна Витальевна.

— Вам плохо? — спросила Оля, чувствуя, как в душе поднимается отвратительное чувство паники.

Татьяна ничего ей не ответила, смотря прямо на Олю жуткими, пустыми глазами.

— Татьяна Витальевна, — тихо повторила Оля, делая шаг в ее сторону. — Вам плохо?

Она очень осторожно подошла еще ближе, нагнулась и дотронулась до руки Татьяны. Рука безжизненно упала, а пальцы Оли мгновенно окрасились чем-то красным и липким.

— О господи, — выдохнула Оля. — Кровь… Кровь…

Оля почувствовала, что все перед ней закружилось, ее начало тошнить, и она заорала:

— Мамочки!

Потому что Татьяна Витальевна была мертва и, что еще хуже, убита. И Оле было так страшно, что она кричала до тех пор, пока из класса не высыпали ничего не понимающие будущие «топ-модели».

Только тогда Оля позволила себе расслабиться и хлопнулась в обморок, еще различая крики:

— Позвоните в «Скорую»! Вызовите милицию!

— Два-семь-три-пять, — пробормотала Оля, но ее никто не слышал.

Я в это время шла в совершенно безмятежном состоянии, не помышляя ни об убийствах, ни об опасностях, спокойно рассматривая вывески с иностранными буковками, которыми отчего-то пестрели теперь наши родные улочки.

Самым гадким в этой истории было отсутствие подозреваемого: тут были неприятные типы, но никакого видимого повода совершать нападение на меня в «офисе», покушение на молодого Баринова и убийство старушки у них не было. И еще Виктор Сергеевич, который вдруг ни с того ни с сего перестал мне нравиться. И не нравился мне все сильнее и сильнее.

Можно было подозревать самого Володю, который при нашей коротенькой встрече показался мне абсолютным тюфяком, совершенно не заслуживающим этакого расположения судьбы, но это тоже не повод, чтобы уличить его в совершении всех вышеназванных злодеяний.

Разве что они напали на меня вдвоем с Виктором Сергеевичем.

Надели маски и решили так глупо развлечься.

Подойдя к подъезду, на двери которого виднелось плохо стертое свидетельство огромной любви здешних тинейджеров к группе «Мумий-тролль», я остановилась, и любой нормальный человек принял бы меня со стороны за полную идиотку, потрясенную этой надписью.

Дело в том, что меня только что пронзила одна небезынтересная мысль, от которой меня бросило сначала в жар, а потом в холод.

Мысль эта была напрямую связана с Виктором Сергеевичем.

А именно — сейчас мне показалось, что он прекрасно знал, что я в ванной, поэтому и не открыл дверь. И вообще — с чего бы ему было расхаживать на цыпочках?

Не искал ли он эту чертову розовую папку сам, а если искал, то зачем?

Твердо решив высказать все свои подозрения Ларчику, как только вернусь, я открыла дверь и вошла в темный подъезд. Поднявшись на два марша, остановилась.

Меня явно ждали — дверь с табличкой «Потырин Иван Евграфович» с изысканными виньетками была приоткрыта.

— Нина Ивановна? — тихо позвала я, пройдя в темный коридор, пропитанный специфическим запахом старых квартир.

Ответом мне было молчание. Я почувствовала «дыхание опасности на своем обветренном лице», во всяком случае, мне стало как-то очень не по себе.

Пройдя по узкому коридору, я обнаружила за одной из дверей маленький луч света. Решив, что мне надо двигаться именно в этом направлении, я пошла туда.

Надо сказать, Нина Ивановна жила оченно неплохо, во всяком случае, квартира была огромной. Я даже устала идти по этому нескончаемому коридору. И зачем он ей, одной, такой длиннющий?

Наконец я открыла дверь и остановилась на пороге. Самые мерзкие предчувствия начали роиться в моей голове.

Нина Ивановна — если это была она — сидела в кресле, запрокинув голову и широко открыв рот.

Я отступила на несколько шагов назад. Мне показалось, что она мертва.

На меня нашло какое-то жуткое оцепенение. Поэтому я как зачарованная смотрела на ее лошадиное лицо с огромными передними зубами, и отчего-то мне было так ее жалко из-за этого уродства, что я была готова зарыдать от такой несправедливости.

В этот момент она обманула мои ожидания. Потому что из ее груди вдруг раздался всхрап, от которого я подпрыгнула, она дернулась и, открыв глаза, уставилась на меня.

— Вы — Саша Данич, — констатировала она радостно давно известный мне факт. Хорошо, что я сообразила оставить открытой дверь. Как знала, что засну.

Я могла бы поспорить с ней относительно дурной привычки оставлять настежь дверь, если решила вздремнуть. Но, глядя на упрямо сжатые губы сей дамы, поняла, что спорить с ней абсолютно бесполезно — Нина Ивановна явно не относилась к категории людей, которых можно было переубедить в чем-либо.

— Ну-с, так с чего начнем? — осведомилась она у меня, разливая чай. — Надеюсь, вы станете писать не о моем отце.

При этих словах она задрала голову и оглушительно захохотала, обнажая свои крупные зубы. Почему ее так развеселило упоминание о Иване Евграфовиче, не знаю. Я заинтересовалась этим фактом, хотя и не показала виду.

— Простите? — спросила я ангельским голосом. — Вы, наверное, считаете, что про вашего папу и так было написано очень много и я с этим не справлюсь?

— Да нет, — махнула она рукой. — Просто я поражаюсь, какие вы все наивные… Не был мой отец никогда большим специалистом по мертвым языкам. Тщеславным — да. Но о мертвых либо хорошее, либо ничего. Правда, меня эта поговорка всю жизнь бесила своим безграничным лицемерием!