Чтение онлайн

Когда они пришли в пещеру, Ханс упросил старика разрешить ему покрутить шарманку. Сперва шарманщик отнекивался, но детские мольбы Ханса его обезоружили, и он лишь попросил: Только осторожно, ради бога, осторожно! Ханс всегда сосредоточенно следил за рукой шарманщика, стараясь мысленно воспроизводить каждое его движение. В первой пьесе ему удалось вращать ручку довольно равномерно. Шарманщик поаплодировал, Ханс рассмеялся, а Франц смущенно тявкнул. Но когда, расхрабрившись, Ханс решил сменить пьесу, где-то внутри ящика слабо хрустнули цилиндры. Старик схватил приятеля за руку, оторвал ее от шарманки и крепко, словно защищая родное дитя, обнял инструмент. Ханс, дружище, пробормотал он, прости, но правда — нет!

Я поделюсь с тобой секретом, говорил шарманщик: когда шарманка играет и крышка закрыта, мне всегда кажется, что всю эту кутерьму устраивают не молоточки, а герои музыкальных пьес. Я представляю себе, как они поют, смеются, плачут, бегают между струнами. И благодаря этому лучше играю. Потому что, поверь мне, Ханс, внутри у нее есть жизнь. Что-то вроде сердца. А когда наступает тишина, я так хорошо помню ее звук, что иногда не сразу понимаю, остановился я или продолжаю играть. Ведь музыка уже здесь, в голове, и тут ничего не поделать. На самом деле воспроизводить музыку не так уж важно, понимаешь? важно ее слушать. А если слушать, музыка всегда найдется. Мы все несем ее в себе. Даже те, кто мчится по площади, ни разу на меня не взглянув. Инструменты играют именно с этой целью, чтобы нам ее подсказать. Бывает, я прихожу на площадь, начинаю играть, и мне вдруг кажется, что я только что проснулся в том же месте, которое видел во сне. Слава Богу, есть Франц, он помогает мне понять, во сне я играю или наяву, ведь когда шарманка играет по-настоящему, Франц настораживает уши и поднимает голову. Ему очень нравится музыка, особенно менуэты, менуэты он обожает, эта псина вообще неравнодушна к классике.

Ханс и шарманщик вышли провожать закат. Завернувшись в шерстяные одеяла, они сидели у входа в пещеру, как два часовых. Кроны тополей пронизывал солнечный свет, он вплетался между ветвями, свивал красные гнезда. После долгого молчания шарманщик вдруг опять заговорил. А что такое звук? сказал он, звук похож на цветы внутри цветов, на что-то внутри чего-то. А что есть внутри звука? откуда берется звук внутри звука? Почем мне знать! Микеле Бачигалупо, помнишь, я рассказывал тебе о Микеле? так вот, он говорил, что каждый произведенный нами звук — это способ вернуть пространству то, что когда-то оно дало нам. А эта мысль что означает? Опять же понятия не имею, правда! Мне кажется, музыка существовала всегда, понимаешь, музыка звучит сама по себе, а музыкальные инструменты просто пытаются ее подманить, уговаривают спуститься на землю. Как забавно, сказал Ханс, я примерно так же представляю себе поэзию, но горизонтально (горизонтально? удивился старик), ну да, я думаю, что поэзия подобна ветру, который вы так любите слушать, и что она прилетает и улетает, что она никому не принадлежит и общается только с теми, кто рядом. Не думаю, что слова спускаются с небес. Скорее, они похожи на странствующий почтовый экипаж. Потому-то я и верю в путешествия, понимаете? (Франц, одернул собаку шарманщик, уймись, не кусай чужие сапоги!), то-то же, Франц, сиди смирно! все путешественники в душе поэты и музыканты, потому что идут вслед за звуком. Это я понимаю, сказал шарманщик, я только не понимаю, зачем идти вслед за звуком, если можно сидеть на месте и внимательно слушать, как это делает Франц, когда ему кажется, что кто-то подходит к пещере, просто ждать, чтобы звук приблизился сам, а? Дорогой мой шарманщик, сказал Ханс, погладив старика по плечу, мы снова столкнулись на той же дилемме: идти или оставаться, двигаться или стоять на месте. Ну что ж, улыбнулся шарманщик, тебе придется согласиться, что хотя бы в этом вопросе мы топчемся на месте. Сдаюсь! улыбнулся Ханс.

Сидя рядом, вслушиваясь в завершающую фразу дня, они больше не прерывали глубокого молчания. Вдали, в прорехах сосновой рощи, потихоньку растворялись в сумерках ветряки. Шарманщик вздохнул. Погоди-ка, вдруг сказал он, наверное, нет (что нет? не понял Ханс), извини, но я подумал, что все не так (что не так?), это я о неподвижности мысли, вот о чем. Я говорил тебе, что идея всегда остается той же, и это правда. Но нам ведь нравится прокручивать ее в голове, вертеть так и сяк, как вертятся те ветряки вдалеке. Так что, может быть, мы не неподвижны. Я смотрел на ветряки и вдруг подумал: неподвижны они или нет? И не смог ответить. Ты как думаешь?

Стоя в толпе, окружавшей Рыночную площадь, госпожа Питцин наблюдала за шествием иисусов, богородиц и магдалин и чувствовала, как с каждым шагом, пройденным по дороге скорби и слез, ей становится легче, как ритмичными волнами вливается в душу покой, как солидарное сострадание оправдывает ее в чем-то, чего она, возможно, и не совершала. С каждым ударом, бом! барабанов, с каждым ударом, бом! все крепче впивались в бусинки четок ее пальцы, бом! все чаще закрывались глаза. По Святым четвергам, бом! госпожа Питцин с тоской и печалью в душе, бом! приходила наблюдать за процессией, бом! и вспоминала те былые четверги, когда муж, бом! сопровождал ее до той трибуны, что высится напротив здания магистрата. Именно одиночество, бом! навсегда изменило, бом! роль этой толпы: прежде это был лишь антураж, бом! театральный задник, без которого можно обойтись, бом! коль скоро у тебя есть вера и искренние молитвы, но теперь, бом! уже несколько лет, госпожа Питцин спешила в толпу, бом! и позволяла себе в ней раствориться, и находила в ее рокоте, бом! горькую поддержку. Вспомнив, бом! узловатую руку покойного супруга, госпожа Питцин, бом! инстинктивно нащупала невесомую руку младшего сына, чтобы, бом! стиснуть ее, предложить ей свою защиту, которую теперь ей навсегда суждено было, бом! только предлагать, но не получать. Дай Бог тебе здоровья и сил, бом! дорогой сынок, беззвучно прошептала госпожа Питцин, и никто не опроверг бы тот факт, бом! что это была самая искренняя молитва из столь многочисленных молитв, вознесенных, бом! в Вандернбурге за всю пасхальную неделю.

На противоположном конце площади, на пересечении Стрельчатой и Королевской улиц, в стороне от его эпицентра за шествием наблюдала и супружеская чета Левин. Стыдясь равнодушия супруга, госпожа Левин пыталась компенсировать неблагоприятное впечатление, которое он наверняка производил, весьма неудобной, нарочитой позой, призванной изображать исступленное внимание. Хуже всего, думала она, не радикальные идеи мужа. А эта его ироничная ухмылочка, выдававшая инакость, глубоко запрятанное презрение. Всю эту его гордыню, которая лишала их социальной жизни и обрекала на приниженное существование где-то на периферии общества. Ну почему он не хочет уступить ни на йоту, хотя бы для виду? Если его убеждения так непоколебимы, как он утверждает, то для чего так упорно сторониться религиозных убеждений большинства? Разве не сам он всегда говорил, что это условность, прихоть, декорум? Так зачем же все отвергать таким манером? А в это время господин Левин, храня на лице свою обычную гипсовую улыбку, думал совсем об обратном: об унизительной необходимости из года в год сопровождать сюда супругу и добровольно таращиться на эту гротесковую демонстрацию спорадического раскаяния и инсценированной набожности. В той же степени, если даже не большей, его раздражали фальшивые рулады убогих духовых оркестров: каждый раз, когда трубы издавали свои металлические вопли, тари-тари! на переносице господина Левина собирались морщины. Какой смысл, говорил он себе, пытаться изображать, что мы не такие, какие есть? тари! какой смысл даже пытаться стать какими-то другими, тари! если они, другие, в любом случае никогда не будут считать нас своими? Тари! Коль скоро мы пришли сюда, чтобы пережить изгнание, разрастись и вернуться, тари-тари! то зачем же бежать от судьбы? Тари! Именно эта черта больше всего злила господина Левина в поведении жены, тари-тари! как можно быть такой наивной? как можно верить, что, если она им подчинится, они сочтут ее своей? Тари! И раз уж все равно приходится кому-то подчиняться, не логичнее было бы прислушаться к мнению мужа? Тари-тари! Да и вообще, продолжал размышлять господин Левин, идея Бога, тари! не постигается через театр. Если бы все эти люди посвятили праздничную неделю теологическим изысканиям, тари-тари! астрономии или хотя бы арифметике, то оказались бы гораздо ближе к вере, чем сейчас, тари! неужели эти фанатики воображают, будто в один прекрасный день истина откроется им просто так, по чистой случайности? Тари-тари! Хорошо бы, подумала в этот момент госпожа Левин, хоть сегодня сходить в церковь, тари! Надеюсь, в то же самое время подумал ее муж, что ей не приспичит еще и к мессе сегодня тащиться. Тари-тари!

Неподалеку от супругов Левин одновременно раздраженно и заинтересованно вытягивал шею Ханс. Он ненавидел толпу, но у него не оставалось другого выхода, как только к ней примкнуть, поскольку все центральные улицы, в том числе вокруг постоялого двора, с раннего утра были запружены людьми. Он проснулся от взревевших горнов и, после тщетных попыток игнорировать грохот или укрыться за чтением, спустился на все это взглянуть. Как, должно быть, сейчас тихо, с улыбкой подумал он, у старика в пещере. Пока он пробирался среди локтей, шляп и зонтичных спиц, ему казалось, что перед ним два зрелища одновременно: процессия верующих и толпа пришедших поглазеть. Сколь ни напоминала эта убогая демонстрация смесь инквизиторского ритуала с весенним приступом язычества, приходилось признать, что она ему интересна. После встречи с наиболее сиятельной частью шествия Ханс уже не сомневался: самым вычурным из всего, что он увидел в это утро, был экипаж его превосходительства главы городского совета Ратцтринкера, красовавшийся на Крайней аллее изысканностью изгибов, полуоткинутым верхом и высоченным, обитым бархатом облучком.

Случайно повернув голову, Ханс столкнулся взглядом с отцом Пигхерцогом, с которым лишь однажды, в ту далекую пору, когда выслеживал семейство Готлиб, перекинулся парой слов в дверях церкви. Ах, Софи. Как бы ему хотелось ее увидеть. Мысль о завтрашнем Салоне его буквально окрыляла. Отец Пигхерцог подошел к нему первым. Ну, заулыбался священник, что скажете о нашей знаменитой вандернбургской Пасхе? не правда ли, она восхитительна? Золотые слова, отец мой, ответил Ханс. Не кажется ли вам, что все это совершенно необыкновенно? настаивал священник, я бы даже сказал, уникально для всей Германии! какой единый порыв, какая жажда выразить свою духовность! Надеюсь, вы простите неофиту, возразил Ханс, но я бы не сказал, что именно духовность вывела этих людей на улицу. Подозреваю, вздохнул отец Пигхерцог, что вы материалист. Ошибаетесь, сказал Ханс, я верю в разного рода незримые силы. Незримые и земные. Ну что ж, пожал плечами священник, прекрасно, коли вам приятно жить с такой скудостью взглядов. Я лишь призываю вас однажды подумать о том, как одиноки мы без хранящего нас Неба. Вы правы, отец мой, ответил Ханс, в конечном счете мы одиноки!

В конечном счете мы так одиноки, отец мой, говорила госпожа Питцин сквозь решетку исповедальни, мне так нужен ваш совет! Что тревожит тебя, дочь моя, отвечал голос отца Пигхерцога. Помимо всего, что вам уже известно, продолжила она, сейчас мне, как бы это выразить, особенно не дает покоя время, отец мой, понимаете? особенно время (объясни поподробнее, дочь моя, прошелестел голос отца Пигхерцога), это трудно объяснить, просто бывают моменты, мелочи, которые внушают мне страх, страх, что все напрасно (ничто не напрасно, дочь моя), сегодня утром, например, мой младший сын дал мне руку, и я ее сжала, и почувствовала, какая она слабая, беззащитная, отец мой! и мне стало страшно, я испугалась слабости сына и своей собственной слабости, понимаете, отец мой? ведь на самом деле никто, ни я, ни кто-то другой, не может оградить его от тягот жизни, от боли, которая его ждет (Господь может, дочь моя), да, конечно. Да, Господь действительно может, но, как бы это вам объяснить? есть вещи, которые никто, кроме матери, даже Бог, не сделает для своих детей (нет ли противоречия в твоих словах? ты мать и Дочь, а Он Отец и у него есть дети, рожденные во славу Его), ах, отец мой, как хорошо вы говорите! теперь вы понимаете, почему я так нуждаюсь в ваших советах? Ах, если бы я познакомилась с вами в свои самые благочестивые годы, в период своего расцвета! в ту пору я не ведала сомнений, была воплощением чистоты и преданности Небу! Но, такое несчастье! познакомилась со своим покойным супругом, царствие ему небесное (теперь он навеки упокоил свою душу и внимает нашему разговору), да услышат вас ангелы небесные, отец мой! мы сразу обручились, и я зачала от него четверых детей, во славу Божью, отец мой, без всякого намека на удовольствие (благослови тебя Господь, дочь моя).

Дети входили в церковь Святого Николауса, шли по колоннаде, делились на вереницу мальчиков и вереницу девочек и двигались по боковым нефам, огибая поперечный неф, до самой апсиды, где их поджидал, взойдя на алтарь и воздев над их головами манипул, отец Пигхерцог, готовый благословлять принесенные детьми пасхальные дары. Неуклюжесть самых младших, их испуганное молчание вперемежку с напряженными смешками вносили в церковный полумрак радостный контрапункт. Один за другим они приближались к алтарю с ветками самшита в руках, обвешанные карамельками и сладостями в форме яиц, разноцветными лентами, гирляндами, маленькими игрушками. Любопытство на их лицах сменял трепет, когда над их головами склонялся отец Пигхерцог. Все это не относилось к Лизе Цайт, которая с отсутствующим видом протянула священнику свое латунное колечко и лишь слегка изменилась в лице, когда ей показалось, что он медлит с благословением, разглядывая ее ободранные пальцы. Лиза лет с девяти перестала всерьез помышлять о Боге, но сейчас, вставая на колени, и затем, выходя из церкви, не смогла не задать себе вопрос, для чего Бог дал ей такую гладкую, тонкую кожу, если сам же решил ее испортить или даже просто это допустил. По другую сторону апсиды, в толпе мальчиков, ждал своей очереди Томас Цайт, зажав в руке яйцевидную коробку с оловянным солдатиком внутри. Как раз перед тем, как подойти к алтарю, Томас, страдая, напряг ягодицы, потому что ему вдруг неудержимо захотелось пукнуть. Даже не вздумай, приказал он себе, и сосредоточился на своих дарах: в пасхальное яйцо был упакован миниатюрный солдатик с ружьем на плече, в сдвинутом набекрень шлеме и полевых сапогах, застывший в позе усталого ожидания и словно мечтающий сдаться или хотя бы разок пальнуть из своего ружья.

Дьякон бубнил послания, хор вторил ему эхом. Выкатывая грудь, подпевала хору госпожа Питцин. Отец Пигхерцог благословил фимиам, продекламировал Munda cor meum [37] и своим елейным, столь восхищавшим госпожу Питцин голосом, голосом мудрого, бесхитростного, преданного своей миссии человека, начал читать Евангелие. А моя миссия в чем? спрашивала она себя, какой мне следует быть? ведь сколько грехов совершено не из злого умысла, а лишь из-за потери ориентиров? и почему они, черт их дери! прости меня, грешницу, Дева Мария, так жмут? эти новые туфли! В своей проповеди отец Пигхерцог предостерегал верующих от опасностей современного механистического рационализма, способного своей невежественностью довести человека до вульгарного атеизма, беспросветного прозябания и превратить его душу в примитивный товар. Жизнь, братья и сестры мои, соловьем заливался отец Пигхерцог, это не сделка, не труды для собственной выгоды; жизнь, братья мои и сестры, это безоглядный труд, с единственной возможной оглядкой на совесть, при строжайшем почитании… (но, Боже мой, зачем? ругала себя госпожа Питцин, зачем было их покупать из-за одной только красоты, если сразу было видно, что они мне малы? А все твоя жадность! прав отец Пигхерцог!)… не менее, нежели мерзость материализма, а он уже правит, да-да, он правит в наших семьях, в наших деяниях и даже в прессе, ох, братья и сестры мои, ох уж эти газеты! эти брошюры! Мы не станем утверждать, что чтение само по себе является грехом, однако… (ну, слава Богу! успокоилась госпожа Питцин, в таком случае романы для мужчин не…?)… однако давайте уточним, о каком чтении идет речь? Должна ли вся эта неограниченная свобода, за которую так ратуют иные, допускать безнаказанность слов, грех в печати, ересь в публичной продаже…? (но я ведь одалживаю мужские романы у других, рассуждала госпожа Питцин)… чем приличия? можно ли приравнять добродетель к забаве?