Чтение онлайн

Вся беда в том, что сейчас печатают слишком много книг, констатировал профессор Миттер, в этом основная проблема. Нынче всякий мнит, что способен написать роман. По мере того как стареешь (ну что вы, профессор, что за кокетство! поспешно перебила его Софи), о! да, понемногу, конечно, я благодарен вам, моя дорогая фрейлейн! но полноте! свои годы я уже прожил и помню те времена, когда раздобыть книгу было целым приключением, не имевшим отношения к средневековым рыцарям! тогда приключением считалось заполучить книгу в свои руки. Мы дорожили каждым экземпляром и требовали от книг, чтобы они учили нас чему-то значительному, чему-то определенному. Сейчас людям важнее не понять книгу, а купить ее, как будто, покупая, они приобретают в собственность и самую ее суть. Однако я. Извините, профессор, перебил его господин Левин, но не кажется ли вам, что раньше дело обстояло гораздо хуже уже хотя бы потому, что почти никто не умел читать? И, кхм, не будем упускать из виду, что само существование хороших книжных магазинов, качественных переводов, переизданий классиков, все эти вещи требуют наличия читателей, готовых всё это купить. Рынок, чистый рынок! отрезал профессор, и не надо мне рассказывать о достоинствах всяких…

Проконсультировавшись с круглым зеркалом, Софи заметила, что Ханс стал задумчив. Она обернулась и в его глазах прочла, что ему есть что сказать. Господин Ханс, произнесла Софи нарочито звонко, чтобы оборвать спор между профессором и господином Левином, вы давно молчите, а столь долгое молчание с вашей стороны, поймите нас правильно, начинает немного беспокоить. Если вы не против, объясните нам, почему вам не нравятся исторические романы? Ханс вздохнул.

Видите ли, начал он, дело не в том, что они мне не нравятся. На мой взгляд, все душещипательные романы Вальтера Скотта, не говоря уж о романах его подражателей, чистое надувательство. Но не потому, что они исторические, а потому, что они антиисторические. Мне интересна история, и мне претит мода на исторические романы. Я ничего не имею против самого жанра, но слишком редко он себя оправдывает. Я думаю, что прошлое должно служить нам не развлечением, а лабораторией для анализа настоящего. Во всех этих мелодрамах обычно присутствуют два типа прошлого: буколический рай и фальшивый ад. В обоих случаях авторы лгут. Я не верю книгам, которые пытаются нас убедить, что прошлое было гораздо благороднее настоящего, хотя даже сам автор не захотел бы туда возвращаться, будь у него такая возможность. Точно так же я не верю книгам, внушающим, что прошлое во всем хуже, обычно так говорят те, кто хочет скрыть несправедливость настоящего. Думаю, и простите мне мои нравоучения, что настоящее тоже история. Что касается сюжетов, то они кажутся мне пустыми. Полными событий, но пустыми по смыслу, потому что они не раскрывают ни сути своего времени, ни истоков нашего. В них нет ничего по-настоящему исторического. Мелодрамы используют исторические документы в качестве фона, вместо того чтобы брать их за отправную точку для размышлений. Эти сюжеты почти никогда не увязывают человеческие страсти, например, с политикой или человеческие чувства с культурой. Зачем мне знать, как одевался какой-нибудь принц, если я не знаю, каково быть принцем? А что можно сказать об этих вневременных любовных романах? Неужели мы действительно верим, что история идет вперед, а любовь остается неизменной? Я уж не говорю про стиль, ох уж этот стиль исторических романов! При всем моем уважении к авторам я не могу понять, с какой целью они продолжают описывать приключения рыцарей, как будто после рыцарских романов не было другой литературы! Разве не меняется язык, разве нет и у него собственной истории? Впрочем, я опять слишком много говорю. Прошу меня простить.

Ну что вы, дорогой господин Ханс! улыбнулась Софи, а вы что скажете, господа?

Полдень пронзал кисейные занавески и обстреливал гостиную лимонами. Возле панорамных окон все сверкало. Софи беспечно шлепнулась в яркое, словно горящее на солнце кресло. Ханс сел напротив и, закинув ногу на ногу, потер щиколотку. Господин Готлиб уже привык к его присутствию в доме, поэтому сегодня остался в своем кабинете. Эльза получила от Софи указание не беспокоить хозяйку и отдыхала у себя на третьем этаже. Иногда в гостиную заглядывал Бертольд, то ли выслуживаясь, то ли шпионя, то ли занимаясь и тем и другим одновременно. Ханс чувствовал себя счастливым: ему впервые удалось пообедать наедине с Софи. С некоторых пор они общались ежедневно, а если не могли увидеться, обменивались записками, непрерывно летавшими между Оленьей улицей и улицей Старого Котелка. Иногда Хансу казалось, что Софи так близка, что достаточно одного прикосновения, слова, и расстояние исчезнет, а иногда он почти не сомневался, что эта девушка никогда не потеряет над собой контроль. Из них двоих дрожь колотила только его, только он, казалось, не знал, что ему делать: остаться или уехать, проявить настойчивость или отступить. В то время как Софи, похоже, прекрасно чувствовала допустимую границу и двигалась вдоль нее подобно балерине, никогда не заступая за черту.

Сейчас она, смеясь, рассказывала о своем домашнем обучении, а смеялась потому, что воспоминания эти нисколько ее не радовали. Школу я никогда не посещала, объяснила она, теперь ты понимаешь, чем объясняется мое скверное поведение. А дома, конечно, ни в чем не знала отказа, и мои домочадцы стремились сделать из меня то, что в конце концов, боюсь, и сделали. Началась моя учеба с уроков правописания, арифметики и пения. В шесть лет мне наняли французскую гувернантку, я ее очень любила, но сейчас подозреваю, что она была глубоко несчастна. В некотором смысле она заменяла или стремилась заменить мне умершую мать. Зачитывала вслух «Lе magasin des Enfants» и рассказы мадам Лепренс [54] , постоянно напоминала о хороших манерах, toujours en francais naturellement [55] . Бедняжка не успокаивалась до тех пор, пока не научила меня правильно пить чай, играть на фортепьяно без ущерба для прически, придерживать юбки за нужную складку при быстрой ходьбе и прочим столь же полезнейшим навыкам. Не смейся, неуч! сам-то ни сесть, ни встать не умеешь! поглядите-ка на него! Для меня, любительницы валяться в снегу и скакать вприпрыжку, эта муштра могла бы стать бесполезной пыткой, но не стала, потому что я быстро догадалась: хорошие манеры нужны не для того, чтобы быть хорошей, а для того, чтобы быть плохой, но неприметно для окружающих. Заметив, что других детей наказывают чаще меня лишь потому, что они не так мастерски лгут, я смирилась со всем этим дамским воспитанием. Лет в девять или около того я стала совершенно невыносимой, и тогда отец нанял мне английского гувернера, который обучал меня английскому языку и английской культуре. В то время, и перестань, пожалуйста, надо мной смеяться! я завела моду отрезать себе пряди волос каждый раз, когда не знала урока. Позднее, будучи уже подростком, я заполучила учителя грамматики, латыни и теологии. Сам ты педант, и похуже меня, кто бы говорил! Теология была кошмаром, но я рассматривала ее как практику в латыни. Одним словом, отца мне винить не в чем: ему досталась дочь с причудами, и он сделал все возможное, конечно в пределах собственных представлений, чтобы она росла счастливой. За это я его уважаю, каким бы старомодным он ни был…

Нет, спасибо, Бертольд, я же говорила, нам ничего не нужно, ступай и не беспокойся… В определенный момент частные учителя мне наскучили, и я загорелась идеей поступить в университет. Каждый раз, когда я начинала уговаривать отца, он отвечал: «Доченька, ты прекрасно знаешь: твой отец всегда стремился дать тебе самое лучшее образование, не мешал тебе читать книги, которые другим девушкам запрещают, и все такое прочее. Но поступать в университет? якшаться со всеми этими студентами? жить их жизнью? ты понимаешь, что ты говоришь?», и далее он произносил нотацию о том, какое привилегированное воспитание я получила, и нисколько, впрочем, не кривил душой. Но я продолжала твердить, что не хочу ничего привилегированного, что сыта по горло исключительным и что единственное, о чем я мечтаю, — учиться, как все, и так далее и тому подобное. Одним словом, не буду долго ныть. Я удовольствовалась тем, что стала регулярно посещать публичную библиотеку Вандернбурга. Но, честно говоря, так и не отказалась от идеи уехать учиться в университет Галле. Нет-нет, большое спасибо, но момент упущен, и, кроме того, это было бы сейчас невозможно. Потому что, Ханс, потому что. Знаешь, я и сейчас иногда представляю себе, что живу где-то далеко, и тогда начинаю выдумывать всякие диковинные места, новых людей, незнакомые языки. Но тут же возвращаюсь к реальности и понимаю, что никогда отсюда не уеду. Ты это серьезно? Связывает буквально все! отец, помолвка, привычка, детство, сомнения, не знаю, трусость, леность, все. Существует слишком много разных уз, которые, как магнит, удерживают нас в городах вроде Вандернбурга. Я другая? Спасибо, конечно, ты очень великодушен, но откуда тебе знать. Возможно, думаю я не так, как думают местные жители, но не уверена, что я другая, иногда я сама в этом сомневаюсь. Нет, послушай! Это чистая правда. Существует чувство, которое связывает меня с остальными, оно связывает всех вандернбуржцев: чувство неотвратимости. Когда мы, здешние жители, произносим слово «дом» и закрываем глаза, то неизбежно видим именно этот город, понимаешь? Конечно, я могу себя обманывать. Могу наслушаться твоих рассказов о путешествиях и нарисовать себе в воображении весь мир. Но в глубине души, Dieu sait pourquoi [56] , как говорила моя француженка, я знаю, что никогда не уеду из Вандернбурга. Ни наши деды, ни наши отцы не сумели этого сделать, а ведь они тоже пытались, хоть и не признаются в этом, так к чему пытаться нам? Чтобы переломить судьбу? Ханс, дорогой мой Ханс! Когда ты чем-то увлечешься, то кажешься оптимистом.

Вот он наконец, явный знак. Хотя Софи умела прикрываться иронией, Ханс ощутил, что в чем-то добился уступки. Он решил продолжать тянуть за эту нить и расспрашивать дальше. Чай остыл. Софи не стала звать Бертольда.

Моя мать? продолжала Софи, насколько я знаю, она была довольно миловидной дамой и рачительной хозяйкой, как и все здешние жены, которые берегут одежду и безвылазно сидят дома. Впрочем, это я так себе ее представляю, отец никогда ее мне такой не описывал. В ответ на мои детские расспросы весь белый свет твердил: «Твоя мать была красавицей!», из чего я сделала вывод, что никто не считал ее особенно умной. Ее девичья фамилия Боденлиб, и это меня действительно огорчает, поскольку материнская фамилия нравится мне гораздо больше фамилии отца. Боюсь, что, если бы нам суждено было встретиться, она оказалась бы гораздо лучшей матерью, чем я — дочерью. Она представляется мне доброй, покорной женой, досконально усвоившей все женские уловки, как, помнишь, героини Гёте? «и пусть женщина учится быть услужливой смолоду, ведь такова ее судьба» [57] , сколько мудрости обнаруживаешь в своих учителях! Я, по крайней мере, не собираюсь, выйдя замуж, целые дни проводить по локоть в муке (да тебе это и ни к чему! осмелел Ханс, руки у тебя и так белоснежные), что за пошлый комплимент, господин Ханс! будем считать, что это была всего лишь метафора. Да перестань же ты все время смеяться и прикидываться паинькой!

Однако нашему дорогому профессору Миттеру, сказал, пользуясь случаем, Ханс, вся эта добродетельная домовитость весьма по душе. Говоря откровенно, Софи, меня немного удивляет твое восторженное отношение к профессору. Я заметил, что на днях ты принесла ему альбом, чтобы он записал в нем свое стихотворение (не огорчайся, завистник, промурлыкала она, я и тебе принесу, чтобы ты мог записать свое), я не к тому говорю (нет! конечно нет! усмехнулась Софи), серьезно, я не пишу стихов, я их перевожу. Кроме того, я бы никогда не стал писать в твой альбом стихи (вот как? почему же?), потому что эти альбомы предназначены для посторонних глаз, а то, что я хотел бы тебе написать, посторонним читать нельзя.

Софи потупила взор, впервые она казалась смущенной. Однако замешательство длилось недолго, поскольку скромное поведение очень быстро начинало ее тяготить, лишая инициативы. Ханс от души посмаковал этот миг, стараясь запомнить его вкус и сопутствующие обстоятельства.

Я высоко ценю профессора Миттера, совладала с собой Софи, потому что, несмотря на его консервативные взгляды, он единственный или, по крайней мере, до тебя был единственным, с кем можно говорить о поэзии, о музыке и о философии. Для меня это гораздо важнее, чем любое несовпадение взглядов. Я знаю, Ханс, профессор тебе несимпатичен, хотя не хотелось бы думать, что причина кроется в том, что он единственный достойный тебя соперник, однако Салон сложился именно благодаря ему. Если бы он к нам не приходил, остальные тоже, возможно, не стали бы ходить. В городе все от него в восторге, все читают его заметки в «Знаменательном». Он гораздо образованнее любого вандернбуржца, и я не могу позволить себе роскошь отказаться от его бесед. К тому же, раз уж я не смогла посещать университет, для меня большая честь видеть у себя в доме одного из университетских профессоров. Отец его очень уважает и считает своеобразной гарантией того, что в Салоне не произойдет ничего предосудительного. Как же мне его не ценить? А еще мы играем с ним виолончельные дуэты, в то время как ты, мой дорогой, даже в дудку дудеть не умеешь.

Нужно признать, госпожа Готлиб, улыбнулся Ханс, что красноречия вам хватит, чтобы вскружить голову любому мужчине, профессору Миттеру в том числе.

Софи сосредоточенно поморгала, словно пытаясь что-то вспомнить.

Туше, подумал Ханс, уже во второй раз.

Позволь, встрепенулась она, а что же ты? Ты ведь посещал университет, и как невежливо с твоей стороны до сих пор не поделиться со мной рассказом о своих студенческих годах в Йене. Ты права, согласился Ханс слегка смущенно, как всегда, когда речь заходила о его прошлом, но ведь рассказывать особенно нечего, я начал изучать филологию, а в это время (филологию? удивились Софи, а я думала, ты учился на философском), нет-нет, на филологическом: я всегда хотел заниматься литературным переводом, поэтому учился на филологическом (в Йене, верно? уточнила Софи), да, в Йене, между одиннадцатым и четырнадцатым годом. Это было весьма бурное время. Я разочаровался в политике, но сохранил веру в некоторые идеалы. Вопрос, который я задавал себе тогда и задаю до сих пор: как умудрились мы перейти от Французской революции к диктатуре Меттерниха? (факт действительно печальный, согласилась Софи), или, если брать шире: как умудрилась Европа от всеобщих прав человека перейти к Священному союзу? Я помню, что Фихте в «Речи к немецкой нации» и Гегель в «Феноменологии духа», оба словно предчувствовали, что в Германии вот-вот должны наступить перемены. И сразу же вслед за тем началось сопротивление Наполеону, странным образом совпавшее с публикацией «Философских исследований о сущности человеческой свободы» Шеллинга и «Избирательного сродства» Гёте, ты заметила? я часто думал, как влияет история на заглавия книг. Но все, и Гёте в первую очередь, продолжали поддерживать альянс с Наполеоном, считали его героем, осмелившимся бороться с феодализмом и его архаичными законами (не уклоняйся от темы, напомнила Софи). Я не уклоняюсь, сейчас ты это увидишь, я лишь напоминаю тебе, что, когда французские войска снова оккупировали север, на этом фоне продолжались реформы: свобода в области образования, равноправное налогообложение, упразднение вассальной зависимости и многое другое; как раз в это время (как раз в это время ты поступил в университет, нетерпеливо напомнила Софи), совершенно верно, я поступил в университет, и, как уже говорил, это был довольно смутный период. В Йене (вот-вот! про Йену) тогда сохранились лишь осколки поэтического общества революционеров, поскольку кое-кто из них успел скончаться, другие оставили литературу или сдали свои позиции. Нам, студентам, достались от этого последние крохи и приближающийся консервативный разворот в придачу. Мы гнались за чем-то уже канувшим в Лету. Не хочу впадать в патетику, но со мной так происходит всегда, всю мою жизнь.

Софи посмотрела на Ханса. Ханс посмотрел на Софи. Глаза Софи что-то сообщили Хансу. Ханс, возможно, сумел перевести этот посыл.

Так вот, продолжил он, рассказываю дальше. В той ситуации многие из нас поняли, что нам уготована участь вечных скитальцев, кочующих с места на место, неприкаянных перекати-поле. Долгие часы мы проводили в библиотечном отделе периодики, на пропахшей пылью галерее, до потолка заставленной газетными полками. Это было гораздо интереснее, чем ходить на лекции, и было похоже на путешествие, когда ты, заблудившись, случайно натыкаешься на какое-нибудь чудо. На самой верхней полке одного из таких шкафов, уж не знаю, для сохранности или для утайки, лежала подшивка «Athenaum», журнала братьев Шлегель. Всего несколько зачитанных до дыр экземпляров, и мы, студенты, за эти журналы буквально дрались. Сущая малость, шесть номеров, три года, ничто. Журнал казался нам случайно обнаруженными обломками кораблекрушения, мы всё еще верили, что обычный журнал способен изменить жизнь! (а разве нет? удивилась Софи), не знаю, скажи мне лучше: мы смирились? или просто были наивны? (уф, вздохнула она, надо подумать, может быть, и то и другое вместе?), наш выпуск оказался пограничным, мы были последними, кто закончил учебу до устроенных Меттернихом гонений, и одновременно первыми, кто разуверился в революции. Мы не знали, чего больше бояться: оккупации или освобождения. Упуская победы в сражениях, Наполеон терял поддержку и (а ты что делал в это время?), я? заканчивал учебу. Я как раз готовился к последним экзаменам, когда Наполеон отрекся от власти и начался этот проклятый Венский конгресс. К тому времени, как я закончил университет, Франции пришлось просить прощение за все подряд, в том числе и за хорошее, а мы, так сказать, победители, заполучили эту гнусную реставрацию, остальное ты знаешь. Все те же высказались в защиту все того же, и всему пришел конец. Я помню митинги и студенческие волнения, попытки объединиться, которые, конечно, ни к чему не привели. Объединение монархий — это одно, а объединение народов — совсем другое, не так ли? Затем посыпались декреты, репрессии, церковная цензура, короче, всякое, прости за грубость, дерьмо (сударь, вы оскорбляете меня, полагая, что меня можно оскорбить уместно сказанным словом «дерьмо»), тогда пусть так. Неожиданно все национальные интересы оказались официально противоречащими принципам революции, словно мы никогда не сотрудничали с Наполеоном, никогда не пели ему те дифирамбы, которые пели, не подписывали те договоры, которые подписывали. Самое забавное, что ослабили императора вовсе не мы, а сначала испанцы, потом русские, которые прошли через всю Германию, но тогда все молчали. (Да, но что с окончанием твоей учебы? настаивала Софи, каким оно было?) Странным: представь себе, мы, читавшие лекции Гегеля, национальные саги братьев Гримм, книгу о патриотическом искусстве Гёте, вдруг перестали понимать, как относиться к своему отечеству. Честно говоря, это чудо, что вся молодежь страны тогда не свихнулась. Или все-таки свихнулась? А тут как раз подоспела последняя насмешка судьбы: наш великий Шлегель, бывший вольнодумец из Йены, занял пост секретаря придворной канцелярии режима. Буквально на глазах один за другим все мои герои капитулировали, и я не мог не спрашивать себя: когда ж придет и мой черед?

Разжав сплетенные пальцы, Софи спросила: И поэтому ты все время путешествуешь? чтобы не останавливаться, чтобы начинать все сначала? Глядя на пальцы Софи, Ханс улыбнулся, но не ответил.

Бертольд (деловито сновавший по коридору или делавший вид, что снует деловито) воспользовался моментом и вошел в гостиную. Ханс и Софи встрепенулись. Солнце уже не вливалось в большие окна, лишь лоскутки света цеплялись за балконную решетку. Софи и Ханса сковало чувство неловкой близости, как будто бы оба нечаянно, не прикасаясь друг к другу, на какое-то время уснули. Было сказано так много и в то же время ничего. Сударыня, предложил Бертольд, я зажгу свечи? Не надо, сказала Софи, спасибо, все хорошо. Может быть, еще чаю? совершил новый заход Бертольд, легкую закуску? Нет, Бертольд, благодарю тебя, повторила Софи, можешь идти. Что ж, раз так, промямлил тот, не двигаясь с места.