Чтение онлайн

Фонарь ночного сторожа секунду плавает у входа в Шерстяной переулок, покачивается слева направо и углубляется в Господний переулок. Край шляпы высовывается снова, фигура в маске отклеивается от стены и пускается в путь, словно злая участь. Впереди звучат другие, отчетливые, более легкие шаги, они торопятся к Молитвенной улице, к освещенному центру города. Ряженый ускоряет шаг, но не бежит. Все меньше булыжников отделяет тяжелые шаги от легких. После вечернего дождя земля под ногами податлива. Еще на два-три булыжника ближе. Подошвы проскальзывают по грязи. На четыре камня ближе, и маска уже может различить, как развевается платье жертвы, подходящее для праздника, но не подходящее для бега. Случайный фонарь освещает маленькие руки, судорожно вцепившиеся в юбку в попытке ее приподнять. На пять, шесть булыжников ближе, теперь уже оба бегут. Жертва бежит так, словно перепрыгивает через лужи, летит отчаянно, но не утратив элегантности движений, которую сейчас проклинает, хотя не может от нее избавиться из-за туго перетянутой талии и негнущегося кринолина с жестким каркасом под широкой юбкой. Ряженый сокращает разрыв, балансируя одними плечами: чтобы настигнуть жертву, ему не нужно даже руки из карманов вынимать. Из тех самых карманов, где ждут своего часа пара обтягивающих перчаток, нож и веревка. Девушка кричит, зовет на помощь, но после восьмичасового обхода ни один ночной сторож не услышит ее в окрестностях этих улиц. Но, может быть, выйдет на перекресток случайный прохожий, особенно сейчас, в весеннюю пору, и долетит до него хоть какой-нибудь звук? Ряженый тоже об этом помнит и лишь в последнюю секунду, перепрыгивая через последние разделяющие их камни, протягивает длинную руку. Почти побежденная, не останавливая бега, девушка оборачивается и видит маску.

Ты погляди, старик, какая жаба, крикнул Рейхардт. Старик посмотрел туда, куда указывал приятель: жаба была гигантская, с жирным загривком, отвислым зобом и мускулистым задом. Эта мерзкая тварь, сказал Рейхардт, похожа на зеленую корову. Привлеченный необычным поведением людей, подлетел и застыл над жабой Франц. Жаба рыгнула, Франц напряг ляжки, Рейхардт и шарманщик засмеялись. Старик, ты голодный? спросил Рейхардт. Есть маленько, ответил шарманщик, я еще не завтракал. Рейхардт приблизил беззубый рот к уху шарманщика: а не навернуть ли нам жаркого? предложил он. Шарманщик сперва неуверенно скривил рот, но тут же облизнулся. У тебя дровишки еще остались? спросил Рейхардт. Франц зарычал, скорее неуверенно, чем агрессивно. Жаба настороженно подрагивала, как боец сумо.

Поздненько вы, ребята! сказал Рейхардт, увидев Альваро и Ханса, они подходили к пещере с головкой сыра, двумя ковригами хлеба и двумя бутылками вина в пакете из грубой бумаги. Приятели со всеми поздоровались и сели рядом с Ламбергом, возлегавшим на спине с закинутыми за голову руками. Мы опоздали, улыбнулся Ханс, потому что в любой таверне Альваро становится страшно говорлив. Мы опоздали, возразил Альваро, сдергивая с Ханса берет, потому что у этого барчука нет часов. Извините, обратился Ханс к шарманщику, а чем здесь пахнет? Козырнейшей зеленой коровой! ответил Рейхардт, нарезая сыр. Чем? переспросил Альваро, решив, что не понял гортанной речи Рейхардта. А следующим будешь ты! добавил Рейхардт, тыча ножом в сторону Франца. Пес прижал уши и уткнулся в спасительные колени старика.

Предзакатное солнце обливало маслом расставленные в траве бутылки. Теплый воздух ворошил ароматы сосновой рощи. В звоне бубенцов струилась мимо Нульте. Ламберг был непривычно говорлив. Значит, переспросил Ханс, забастовку прекратили жандармы? Нет-нет, воскликнул Ламберг, жандармы появились потом, когда забастовку прервали (и кто ее прервал? спросил Ханс), не знаю, я мало что знаю, на самом деле не все из наших хотели идти до конца, некоторым нужна была только передышка на несколько дней и прибавка к жалованью, ничего другого, этого мы все хотели (а те, кто напал на мастера? спросил Ханс), тех, кто бил Кертена, было мало, они-то в основном и затеяли забастовку (но ведь ты и сам ее поддерживал, возразил Ханс), да, то есть не во всем (этот Кертен, редкостный сукин сын! вмешался Рейхардт, надо было и тебе насовать ему хорошенько!), не знаю, мы сразу испугались, потому что план был не такой, а потом появились жандармы (но почему забастовка прервалась еще до того, как они появились? не унимался Ханс), а! ну, кажется, кто-то из рабочих о чем-то договорился (они общались с Гелдингом? удивился Альваро, за спиной у тех, кого вы выбрали?), наверно, я всего не знаю, но мне кажется, они заходили в контору директора, а вышли, договорившись о прибавке. Примерно в это время появились жандармы. А потом мы разошлись (извини, перебил его Альваро, а ваши представители?), представители? их уволили, их всех уволили (и никто за них не заступился? удивился Альваро), почему? конечно, мы пытались, да что толку? Выходило, что либо их, либо нас. Их было только пятеро, понимаешь? а нас — вся остальная фабрика. Так получилось. Больше я ничего не знаю. Никому не нравится, когда кого-то увольняют.

Глаза у Ламберга были краснее обычного, он ковырял веткой землю. Ханс промолчал. Покосился на Альваро. Редкостная сволочь, этот Гелдинг, вздохнул Альваро. Мне пора домой, сказал Ламберг и встал. Но ведь сегодня воскресенье, возразил Рейхардт, посиди немного и пойдем вместе. Потому и ухожу, ответил Ламберг, что воскресенье. Нужно выспаться. Очень хочется спать.

Едва Ламберг скрылся в соснах, Рейхардт посмотрел на Альваро, на Ханса и сплюнул красной от вина слюной. Напугали парнишку. А ему и без вас достается. Только и знаете, что о политике да о всяком дерьме. Поглядел бы я на вас, как бы вы поработали с шерстью. Я просто думаю, стал защищаться Альваро, что, если бы они сопротивлялись хоть немного упорней, всем работникам, и Ламбергу тоже, жилось бы чуть легче. Сорок лет назад во Франции была революция, рабочие восстали. Потом пришел Наполеон, и каким бы деспотом он ни был, но все же отменил привилегии и перераспределил земельные наделы. А теперь? Что у нас теперь? Да будет тебе известно, ответил Рейхардт, что при твоем говеном Бонапарте на этой земле расплодилось столько же графьев и баронов, сколько прежде было во всей Саксонии. Титулы им раздавали за все что ни попадя. Наполеон даже церковников переплюнул. Для нас тут ничего не изменилось: корячились, как проклятые, в поле да платили налоги. Вот и все. Остальное — политика и дерьмо, сплошное дерьмо. Но все-таки, задумчиво сказал Ханс, когда революция закончилась, а я думаю, что Альваро именно об этом говорит, у Европы остался только один выбор, тот же, что всегда. Мы не по Наполеону скучаем, а по возможностям, которые тогда замаячили, понимаешь? по ощуще-нию, что порядок в мире можно изменить. Я вижу главную проблему в этом: все страны сговорились ничего не менять. По мне, фыркнул Рейхардт, пусть эти французы хоть головы друг другу оторвут, всем до единого, они уже здесь побывали, нам их больше не надо. А знаешь, сказал Альваро, ведь недавно в Испании существовала конституция вроде французской, она предполагала продажу земель, таких же, как у твоих хозяев, и ее частичную передачу крестьянам, таким, как ты. Еще одна брехня! отозвался Рейхардт, ты думаешь, что эти, которые пишут конституции, хоть что-то слыхали про деревню? Я уже старый и мне начхать, но я тебе объясню, почему ваша вонючая революция не пришла в деревню: потому что не мы ее затевали, не крестьяне. Знатные семейства нас использовали, получили власть и позабыли про нас. Никто во Франции не объяснил крестьянам, что будет потом, никто не объяснил им их собственных прав, не научил, как объединяться и все прочее. Тоже мне, революция! не смеши меня! Да ты и сам из дельцов! (это не имеет значения, возразил Альваро, человек может быть кем угодно, но его убеждения), как это не имеет? как это не имеет? в бога мать все ваши нравоучения! После твоей революции крестьяне здесь по-прежнему тряслись от страха, случись им припоздниться с поклоном помещику. Ежели тебе вдруг неизвестно, то через год после парижских дел мы, саксонские крестьяне, подняли бунт. И знаешь, что было? многие так и продолжали называть «господами» это сучье отродье, против которого мы взбунтовались! Не революция, а балаган. И знаешь еще что? Покуда ее затевают не те, кто работает, а те, кто болтает, я ни в какую революцию не верю. Это я говорю на тот случай, если разразится еще одна, в чем я сильно сомневаюсь.

Обескураженный реакцией Рейхардта, Альваро неподвижно смотрел на реку и ответил не сразу: Но ты же не будешь отрицать, что при установленных Бонапартом законах ваше положение немного улучшилось? ведь вам дали право выйти на волю и покупать землю. О, конечно! воскликнул Рейхардт, поворачивая к нему все лицо, нам дали право выйти на волю, какая щедрость! А скажи-ка мне, сы-нок, на какие шиши, получив эту самую волю, мы купили бы хоть паршивый акришко земли? Слушай, в молодости я своими глазами видел, как люди без сопротивления сдавались французам. Видел, как вечером французские солдаты входили в Вандернбург, а наутро видел, как они помогают прачкам развешивать белье, понимаешь? Дьявол! я никогда не забуду эту синюю форму, гренадерскую выправку, отличную кавалерийскую посадку, нас всех очаровали эти проклятые мундиры! И я помню их ружья и как за них цеплялось висевшее белье. Девчонки им улыбались, на реке во время стирки пели французские песни и поглядывали на них так, что, короче, не знаю, за каким лешим им нужны были эти ружья. Похоже, только для того, чтобы запихивать в стволы любовные записки. Иной раз солдат наступит нечаянно на простыню, а девчонки смотрят на след сапога и смеются, потом возвращаются на реку и уже ни их, ни солдат не видать до самой ночи. Что творилось, не поверишь. Всему свету они были свои. Гореть в аду моей бабке, если я и сейчас не вспомню парочку французских слов! Иной раз мне снятся странные сны, и я просыпаюсь от слов botte, peur, faim [59] , просыпаюсь, а в глотке ком стоит. И знаешь, что потом случилось, знаешь? Они нас предали. Они нас всех поимели. А когда мы начали требовать свое, князья, дружки французов, наслали еще солдат, еще орудий, и все кончилось. Нас ограбили, в нас стреляли, обвинили в нежелании работать. Нам сказали: либо возвращайтесь на поля, либо стреляем. А! и заодно изнасиловали девчонок. Ты-то ничего этого знать не можешь, потому что только книжки и газеты читал. Революция! Погляди-ка на мои мозоли, засранец.

Joder [60] , вздохнул Альваро. Шарманщик протянул ему бутылку, Франц вдруг залаял, словно что-то вспомнив.

Согласимся, Альваро, сказал Ханс, позволяя Францу теребить свою руку зубами, что революция предала все свои идеалы. La liberte превратилась в империю, la egalite распространилась только на буржуазию, la fraternite [61] закончилась войной. Ну хорошо, ответил Альваро, в таком случае нам остались одни идеалы. А я все равно буду ждать революцию, настоящую. Революцию не ждут, сказал Ханс, ее делают. Да что ты говоришь, умник! обиделся Альваро, отчего же ты ее не делаешь? Оттого что я больше не верю в революцию, ответил Ханс. Тебе же хуже, пробормотал Альваро, если разуверился в собственных идеалах.

Тихо, друзья! попросил шарманщик, поднимая руку, там, наверху, строят гнездо.

Словно зачарованные, все прислушались к шороху в ветвях, к треску материи, прерывистому трепыханию крыльев. Ханс удивился, что не слышал этого раньше. И, глядя на шарманщика, склонившего голову в сторону сосновой рощи, подумал: Этот человек думает слухом. Но, едва осознав эту мысль, Ханс перестал слышать птиц.

Вы читали в «Знаменательном» об этом злодействе, кхм, о нападении ряженого? спросил господин Левин, погружая ложечку в чай. Боже мой, даже не упоминайте! воскликнула госпожа Питцин, это уже третья подобная новость, такой кошмар! нападений было несколько, но нападавший, похоже, один и тот же, человек в маске, который, Господи, помилуй! насилует свою жертву, но отпускает; самое ужасное, что полиция ничего не выяснила или, по крайней мере, так нам говорят, ведь, ясное дело, в наши дни, сами видите, какой ужас, спокойно на улицу выйти нельзя. Дорогая моя, пошутил профессор Миттер, я вижу, эти случаи повергли вас в трепет, поскольку ни одна подробность не ускользнула от вашего внимания. Кстати, о «Знаменательном», высунулись из-за кресла усы господина Готлиба, я бы хотел поздравить вас, профессор, с воскресным стихотворением, оно показалось мне особенно ярким (Ханс вспомнил стихотворение, прочитанное им за завтраком: напыщенный тон, длинные симметричные строфы, вымученные рифмы), и дочь моя того же мнения, ведь вы знаете, как высоко мы ценим ваш талант. Профессор Миттер безукоризненно разыграл замешательство и попытку припомнить, о чем идет речь, а затем — неожиданное просветление. Ах, что вы, право! что вы! отмахнулся профессор (как будто хочет сказать: «гораздо выше ценю себя я сам», подумал Ханс).

Во время всего разговора Ханс анализировал свое душевное состояние. Стараясь быть с собою честным, он вынужден был признать, что в его умозаключениях относительно профессора Миттера могла присутствовать зависть, точнее, ревность, поскольку господин Готлиб приплел к похвалам свою дочь. Хотя, возможно (утешил себя Ханс и тут же устыдился такого утешения), он сказал это лишь для того, чтобы усилить комплимент. Разве могли понравиться Софи подобные стихи, те, что пишет профессор Миттер? Не находя выхода раздражению, Ханс вдруг заметил на лице Руди полностью отрешенное выражение и, сам того не желая, мстительно спросил: А на вас, уважаемый господин Вильдерхаус, стихотворение произвело столь же сильное впечатление, как и на нас? Руди оторвал глаза от чашки, растерянно поводил глазами по сторонам и сказал, выпрямляя спину: Сожалею, но в данном случае не могу высказать своего мнения, поскольку бывают дни, когда у меня нет времени даже на то, чтобы полистать газеты.

Естественно, говорил профессор Миттер, поправляя парик, я не собираюсь оправдывать эту дикость, но скажите мне, вы видели, как одеваются нынче некоторые молодые особы? что еще они не выставили на всеобщее обозрение? такими темпами профессия портного скоро и вовсе прекратит свое существование! Софи (надевшая в тот день, и Ханс не мог отвести от нее глаз, элегантное декольтированное платье жемчужно-серого цвета с легкими коралловыми украшениями, поскольку сразу после Салона отправлялась с Руди на прием к его друзьям) приподняла одну бровь и спросила: Профессор, правильно ли я поняла вашу мысль? скорее всего, нет, но не могли бы вы нам ее пояснить? Сударыня, ответил профессор, зачем драматизировать? это была всего лишь шутка. Здесь я с вами соглашусь, сухо улыбнулась Софи, жертв у этой драмы и так хватает. (Что, Миттер? схлопотал? позлорадствовал Ханс. И снова подумал: нет, его стихотворение не могло прийтись ей по душе.)

Если учесть, что ни один свидетель ничего не видел, говорил господин Левин, нельзя исключить, что так называемая маска всего лишь коллективная легенда, кхм, своеобразный способ оправдания каких-то, скажем, не слишком целомудренных ошибок. Не могу не признать, подхватил профессор Миттер, что мысль ваша весьма остроумна, по крайней мере, она объясняет обе загадки: почему полиция никого не задержала и почему подобных заявлений становится все больше. Господа, воскликнула Софи, скрестив руки на груди, я вижу, что сегодня оба вы, что называется, в ударе! Liebe Fraulein, возразил профессор Миттер, прижимая пальцем дужку очков, надеюсь, вы не истолковали наши слова превратно, к тому же вам ли не знать, что я один из самых трепетных почитателей прекрасного пола. Вот как? удивилась Софи, собирая в кулак свое коралловое ожерелье, в каком же смысле вы нас почитаете? предвижу, что наша беседа может оказаться весьма поучительной. Извольте, оживился профессор Миттер, по моему мнению, женщины, по крайней мере женщины утонченные, находятся на более высокой ступени духовного развития. Мне кажется, что в отличие от огромного числа тех вульгарных мужчин, с которыми приходится сталкиваться ежедневно, низменная сторона жизни этих женщин совершенно не затрагивает (даже если они хотят, чтобы она их затронула? поинтересовалась Софи. Дочь моя! одернул ее господин Готлиб). Поверьте, сударыня, ни один порядочный мужчина не осмелится оспаривать высочайшую миссию, предначертанную судьбой каждой матери, основательнице семьи, источнику родительской любви, центру гармонии и, как об этом не сказать! украшению домашнего очага; разве мало вам всех этих достоинств? (ну, скажем так, парировала Софи, постаравшись, я припомнила бы и другие), дорогая моя запальчивая Софи, боюсь, вы по-прежнему неправильно толкуете мои слова. Я вовсе не склонен утверждать, что мужчины лучше женщин, скорее наоборот. Просто есть такие области, в которых мужчины наделены определенными природными данными, равно как, разумеется, и женщины во многих других областях. Поэтому их функции, которые сегодня пытаются ставить под вопрос некоторые литераторши, на самом деле представляют собой логический результат, плод многовековых человеческих взаимоотношений (весьма утешительно знать, заметила Софи, что занятие домоводством гарантировано нам самой наукой), заметьте, это говорю не я, моя дорогая, это говорит весьма уважаемая моралистка Ханна Мор, и признаюсь, что, с интересом прочтя ее книгу, я не смог заподозрить автора во враждебном отношении к женщинам, представительницей которых она и сама является (вы бы удивились, уважаемый профессор, если бы узнали, до какого исступления доходят иные мои подруги в культивировании женоненавистничества. А если говорить о британских моралистках, то не читали ли вы, случайно, Мэри Уолстонкрафт? могу порекомендовать вам хороший перевод). По правде говоря, нет, моя дорогая, впрочем, это и не нужно: я свободно читаю по-английски.