Чтение онлайн

Как-то раз, когда Ханс писал рецензию на книгу, его отвлек шум в доме. Отвлек отчасти потому, что книга казалась ему откровенно скучной, отчасти потому, что трудно было не обращать внимания на возбужденный голосок вернувшегося из школы и бегавшего по коридорам Томаса. Ханс с хрустом потянулся и пошел в гостиную выпить кофе. Увидев, что он спускается вниз, Томас, как всегда, радостно его приветствовал, проделал несколько кульбитов, хихикнул и убежал искать новых развлечений. Ханс смотрел ему вслед, чувствуя себя одиноким и думая о том, что нет на свете более беспечного взгляда, чем взгляд резвящегося ребенка. Эти неугомонные глаза Томаса, так же быстро загоравшиеся, как и терявшие интерес, этот взгляд, кочующий по окружающему миру, — влюблялся ли он во все, что видел, или просто ни на чем подолгу не задерживался?

Томас любил так упоенно ковыряться в носу, как будто в глубине его ноздрей таились какие-то несметные сокровища. И делал это не одним пальцем, а двумя, большим и указательным, складывая их в неутомимую клешню (большим он копал внутри, а указательным, словно шарниром, регулировал процесс снаружи). И так, деловито чистя нос, он делал уроки. Вернее, просто смотрел на них, не написав в тетради ни единой закорючки. С тех пор как Ханс стал оставаться дома и переводить, у него появилась возможность поближе познакомиться с привычками Томаса и убедиться в том, сколь слаба его тяга к учебе. Из симпатии к этому ребенку и, может быть, стремясь скрыть от самого себя свое внимание к Лизе, он иногда помогал Томасу делать уроки.

Школьная программа Томаса состояла из чтения, чистописания и арифметики, но львиную долю в ней занимал катехизис. Как выяснил Ханс, одноклассники Томаса были детьми ремесленников, крестьян и живших в городе евреев, иными словами, школа была публичной. На прошлой неделе Томас плохо себя вел, по крайней мере так считал учитель, который задал ему сто раз написать в тетради девиз «Терпение, Благочестие, Целеустремленность» и столько же раз просклонять все три существительных. Учитель застукал Томаса в тот момент, когда он менялся с приятелем постыдными картинками. В течение четверти часа учитель порол обоих перед всем классом. И попутно комментировал, что делает это им во благо и что они должны научиться отвечать за свои поступки. Узнав о случившемся, господин Цайт пошел в школу извиняться. Учитель напомнил ему, что если в доме не поддерживается такая же строгая дисциплина, какую стремятся привить детям в школе, то все усилия учителей будут тщетны. Большой дока в педагогике, господин Цайт вернулся домой в страшном гневе и еще четверть часа порол сына, припоминая ему все жертвы, которые принесли ради него мать и отец.

Ханс пробовал убедить Томаса в необходимости учебы, но мальчик простодушно и одновременно прагматично отметал все выстроенные перед ним аргументы. Ну для чего мне читать? возражал он, опершись локтями о книгу. Для всего, отвечал Ханс, для любого дела, которым ты хочешь заниматься. А я хочу заниматься ничем, парировал Томас. Для этого, улыбался Ханс, то есть чтобы жить и ничем не заниматься, тебе придется особенно много узнать. Но существует только три способа что-то узнать, Томас: на собственном опыте, из того, что ты услышал, и из того, что прочитал. Но поскольку детям почти ничего не разрешают делать и не позволяют слушать взрослые разговоры, единственное, что им остается, — читать, понимаешь? Ну ладно, усомнился Томас, а писать? а писать-то зачем? Ханс с улыбкой воскликнул: Для мумий. Для мумий? удивился мальчик, каких мумий? В Древнем Египте, ответил Ханс, а! кстати: если ты найдешь на карте Египет, получишь пакетик карамели — географические карты служат и для этого тоже! — так вот, в Древнем Египте имена умерших царей записывали, поскольку знали, что написанное живет дольше памятников, дольше домов и даже дольше мумий. Чепуха! воскликнул Томас, как может слово прожить дольше, чем камень? камни прочные, а слова нет. И вообще, слова можно стереть, вот, видишь? карандашные слова вообще не живут… Ты прав, согласился Ханс, но подумай о том, что ни ты, ни я никогда не сможем построить крепость или пирамиду, потому что для этого нужно много времени, денег и людей. Но и ты, и я преспокойно, и без посторонней помощи, можем написать слова «пирамида» и «крепость». Глупости! повторил Томас, ковыряя в носу. Но через секунду, когда Ханс уже уходил, он остановил его вопросом: Послушай, а как жили эти мумии?

Извините, сказала госпожа Цайт, входя в гостиную, я хотела с вами поговорить.

Ханс как раз допивал свой кофе и кивнул хозяйке на диван. Солнечный свет вдруг как-то резко поблек. День растворился в котелке.

Нет, спасибо, ответила хозяйка, я предпочла бы постоять. И сразу перейти к делу, потому что и у вас работа, и у меня. Я хотела поговорить о Томасе. О его учебе. Я знаю, что вы взялись помогать ему с уроками и учите его всякой всячине. Я премного благодарна вам за беспокойство. Но мой сын не нуждается в персональных учителях. А если бы нуждался, можете не сомневаться, мы бы ему наняли. Томас ходит в хорошую школу, где его учат достойным вещам. Ни у его отца, ни у меня такой возможности не было. Томас говорит, что ему в школе скучно. Меня это не удивляет, если учесть, что вы дарите ему конфеты и затеваете с ним игры, которые отвлекают его от уроков. Нет, секундочку, это вы меня послушайте. Я знаю, что вы делаете это с добрыми намерениями. И, повторяю, я вам благодарна. Но обучение моего сына — дело его родителей и учителей. А не чужестранцев, проживающих на постоялом дворе. Не знаю, понятно ли я говорю. Вот и отлично. В таком случае я рада. Нет, мне не интересно. И простите, но вынуждена вам заметить, что это и не ваше дело. Одним словом, как мать Томаса, прошу вас ничему его не учить, особенно тому, что ему не пригодится в школе. Как я уже говорила, вашу добрую волю я уважаю. Уважьте и вы мою. Всего хорошего. Когда захотите ужинать, дайте мне знать.

Перед тем как выйти в коридор, госпожа Цайт добавила: А! совсем забыла. Муж говорит, что вы расходуете слишком много масла, у нас нет возможности постоянно наполнять лампу. Передайте своему мужу, очень сухо ответил Ханс, что лампа нужна мне для работы, что сальные свечи раздражают глаза и что я буду платить ему каждую неделю за израсходованное масло. Всего хорошего.

Оставшись один со своим остывшим кофе, Ханс принял два решения: что, во-первых, сегодня не будет ужинать на постоялом дворе, а во-вторых, что, как бы там ни было, Лиза будет продолжать учиться у чужестранца.

В преддверии самых жарких дней Ханс и Софи, находившиеся под неусыпным надзором, отправились на загородную прогулку. Их сопровождали Эльза и Альваро. Был нанят кабриолет, и они поехали по главной дороге к окрестностям Нульте. Софи надела почти прозрачную шаль, белую шляпку с цветастым бантом на шее и козырьком, из-под которого, словно озорничая, выглядывал во время разговора ее нос. На Хансе, совсем не таком весеннем, была откровенно нелепая фетровая шляпа и тонкий сюртук (все еще в сюртуке? поддела его Софи, заметив, как тепло он одет для майского дня). Некоторое время они брели по пестрому лугу в поисках подходящей тени. Шляпка Софи дрожала на ветру, колыхалась, опадала, ластилась к ее плечу. Эльза и Альваро шли сзади и почти все время молчали.

Наконец было выбрано уютное место возле Нульте, и они расстелили на траве клетчатый плед. Прибрежные тополя вновь обрели свою пышность, стебли тростника успели проткнуть воду. Ленты солнечного света, струившиеся сквозь листву, связывали речные берега. Компания уселась в кружок: дамы сгибали колени до тех пор, пока не уселись на пятки, кавалеры небрежно повалились на землю и обхватили колени руками. На скатерти разложили еду. Все ели и разговаривали, иногда позволяя говорить реке. После десерта Альваро попросил разрешения ненадолго всех покинуть, чтобы, как он не совсем по-светски выразился, «предаться подоспевшей испанской сиесте». Эльза достала привезенные из дома журналы и устроилась в ароматной тени липы: никто из присутствовавших не заметил, что все журналы, кроме первого, были на английском. Софи и Ханс вдруг оказались одни или, по крайней мере, в достаточном уединении, чтобы их слов никто не слышал.

Софи рассказала Хансу, что Руди Вильдерхаус пишет ей ежедневно, используя теперь обращение «любимая будущая супруга» — дерзость, едва ли приемлемая, с учетом формальности их отношений. А сами письма каковы? не преминул помучить себя Ханс. Они, Софи помедлила, весьма благовоспитанны (про себя она подумала: «претенциозны») и невероятно галантны (про себя она подумала: «вульгарны»). Ты, должно быть, очень счастлива. Счастливей не бывает, ответила она. Похоже, все идет отлично, сказал он, я рад, очень рад. Жаловаться было бы грешно, подхватила Софи, Руди ведет себя исключительно деликатно и ни на что не претендует. Весьма предусмотрительно с его стороны! воскликнул Ханс, весьма! Кроме того…, начала она, прищурив глаза. Кроме того? наклонился он к ней. Кроме того, закончила Софи, он старается быть истинным рыцарем, не знаю, понятно ли я выражаюсь, истинным, целомудренным рыцарем! Ах вот как, заерзал на месте Ханс. Но Софи больше ничего не добавила. Вот как! продолжал он, все больше заводясь, то есть истинным рыцарем, рыцарем… чересчур? Какое удовольствие, улыбнулась Софи, общаться с кем-то, столь дурно думающим о людях. И ты, расхрабрился Ханс, считаешь это нормальным? то есть, я имею в виду, высоко ли ты ценишь… рыцарское поведение? Тебе пора бы уже знать, ответила она, выглядывая из-под козырька. Боюсь, что, следуя пожеланиям отца, я выросла девушкой практического склада.

Ханс судорожно сглотнул. Все двигалось неотвратимо, плавно, как река.

Горячей тяжестью ложится вечер на огороженные пастбища. Стадо овец пятится от тени, словно от обгоревшей травы. Воздух пахнет чем-то странным и увлажняет бесформенные морды овец. Они не скрывают своей опаски. Поочередно блея, они выпытывают ответ у горизонта.

Библиотекарша запирает дверь и отходит от здания. Она задержалась, чтобы занести в каталог новые книги. На ней шерстяное пальто нараспашку. Библиотекарша думает о том, с каким удовольствием скинет дома туфли. Взглянув наверх, она видит насупленное — словно в преддверии дождя — небо.

Стадо слышит далекий лай овчарок. Ничего больше не дожидаясь, просто на всякий случай, овцы бросаются наутек, как будто эта беда им уже знакома. Лай обрывается, бег тоже. Овцы стоят, напрягая слух. Мало-помалу испуг отступает, и они снова медленно жуют.

Библиотекарша проходит мимо церкви Святого Николауса и сворачивает налево, в Господний переулок. К ее дому ведет и другая дорога, не такая безлюдная, но более длинная, а библиотекарша устала, и у нее ужасно болят ноги. Стук каблуков отдается в пятках, кровь стучит в висках. Вдруг эхо смолкает. Что это было? Было ли что-то? Ничего не было. Библиотекарша снова цокает каблуками, теперь — немного быстрее.