Чтение онлайн

Но, оглянувшись вокруг, Альваро внезапно понял, что все молчат и смотрят на него. Ну хорошо, начал он, прочистив горло, я говорил Хансу, что те страны, которым не довелось пережить Реформу, — Испания, Италия, Португалия — вынуждены были прибегнуть к своему, так сказать, доморощенному средству — антиклерикализму. А что еще нам оставалось делать? причащаться по воскресеньям, получать отпущение грехов и аплодировать инквизиции? Но на своем пути мы, испанские антиклерикалы, дошли до того, что для чистоты эксперимента отказались почти от всех проявлений религиозности. Я боюсь, что в один прекрасный день мы перестанем наслаждаться даже… не знаю!.. образами святого Иоанна, святой Терезы и святого Августина. Я думаю, немцам повезло гораздо больше: Лютер, Бах и Лессинг сыграли в их странах роль некоего противовеса. А мы больше полувека не могли продвинуться дальше славного отца Фейхо [65] , мир его праху. Немцы придумали реформацию, испанцы — контрреформацию, вы разделились пополам, а мы вторую половину попросту выгнали из страны, заметьте разницу (кхм, да, сказал господин Левин, но не будем забывать, что нужно вести речь не о двух половинах, а о трех третях, поскольку в Древней Испании было как минимум три религии; вспомним также Толедскую школу [66] , всех этих христиан, иудеев и мусульман, переводивших, кхм, как я уже сказал, книги по астрономии и, естественно, по теологии, не говоря об Иоанне Севильском [67] , который, будучи), конечно, конечно, но с тех пор прошли века, в течение которых ничего не происходило. Уже несколько столетий верующие испанцы не соседствуют ни с кем, кто верит во что-нибудь другое, а в таких условиях невозможно всерьез размышлять о Боге. Зато немцы могут смотреть христианству в глаза и говорить с ним искренне, вести с ним диалог, не захлебываясь ни от беспредельной любви, ни от беспредельной ненависти, они даже стараются понять его аргументацию, и это меня восхищает (браво! иронично заметил профессор Миттер, вы говорите, как истинный протестант!), но сам я так не могу, и, когда вижу распятие, во мне вся кровь закипает. Я уже не могу ни слушать, ни вникать в смысл слов, и это притом, что в детстве учился у священников. Наверно, немецкий антиклерикализм имеет гораздо более просвещенную основу (а! вспомнил господин Левин, кстати, о Лессинге, позвольте заметить, что при всей своей просвещенности он был изрядным антисемитом. Преследуемый за свои идеалы, не погнушался отринуть преследуемый народ. По сути, типично еврейская черта. Дорогая, не могла бы ты оставить мою руку в покое?).

Госпожа Левин что-то прошептала мужу на ухо, профессор Миттер высказался по поводу различий между антиклерикализмом и светскостью, госпожа Питцин спросила, в чем же они заключаются, и все заговорили разом. Стараясь упорядочить спор и с улыбкой утихомиривая то одних, то других, Софи искоса наблюдала за перешептываниями Альваро и Ханса, снова склонивших головы друг к другу. Перешептывания, которых она не могла расслышать, продолжались (…прекрасно, Альваро, я не говорю, что нет, но реформация привела и к заблуждениям, понимаешь? теперь здесь есть разные церкви, но все они, черт возьми, выросли из одного корня. Возможно, люди привыкли или, лучше сказать, кое-как смирились с таким сосуществованием, но подумай о том, что из-за многообразия религий кто-то может вообразить, будто свободу нужно искать в других конфессиях, и… Послушай, ты заметил, как эта Питцин хватается за свое ожерелье? как будто себя ощупывает… Тс, не хами, нас слышно… Скажи, ты понимаешь?.. Да, понимаю, я просто хочу объяснить, что у недовольного жизнью католика может возникнуть соблазн стать протестантом, и наоборот, и таким образом, слушай, теперь, когда ты сказал, я заметил: она действительно так ощупывает свое ожерелье, будто… Короче, при этом обе церкви могут оказаться внакладе, но религия в выигрыше всегда. Испанцы же, наоборот, пусть даже страшной ценой, разобрались во всем гораздо лучше, взять хотя бы тебя… Ах, Ханс! какими счастливчиками нам всегда кажутся иностранцы, ты заметил?.. Это ты мне говоришь?.. Черт, ее ожерелье уже действует мне на нервы…).

Приятели рассмеялись. Когда они, хохоча, откинулись назад, Софи воспользовалась моментом, чтобы подлить им чаю, не показывая явно своего любопытства. Ханс понял, что она осуждает их не за то, что они секретничают, а за то, что не привлекли ее к предосудительным разговорам, которые она так любила. Мы говорили, шепотом пояснил ей Ханс, пока она наливала чай, а ее декольте уступило им несколько сантиметров дистанции; и говорили тихо, чтобы не оскорбить твоего отца, как раз о том, насколько неизбежным оказалось несуществование Бога. Надеемся, ехидно добавил Альваро, что не оскорбим этим и вас. Знаете ли, ответила Софи, любая девочка-подросток иногда впадает в религиозный пыл. А потом? спросил Ханс. А потом, Софи улыбнулась и выпрямила спину, потом навсегда перестает им страдать. Чем страдать, дочь моя? поинтересовался господин Готлиб, внимательно задрав усы. Головной болью, отец! быстро обернулась она, вы помните, какая это была маета, мои головные боли?

И что же, господа? спросил профессор Миттер, уверенный, что оба они все это время критиковали его взгляды. Если коротко, ответил Ханс, нам кажется, господин профессор, что католическая и протестантская религия зиждутся на равноценных категориях: одна цитируют незыблемый институт, другая — непререкаемую книгу. Ну что ж, сказа-ла Софи, стараясь не дать профессору почувствовать себя загнанным в угол, последним руководствовался и Дон Кихот. Да, согласился Альваро, но ему хватило сообразительности найти себе оруженосца, никогда не читавшего рыцарских романов.

Они соединяют руки вверху, первая фигура, отводят их назад, изображая нечто вроде купола над головами, а в это время свободная рука кавалера очерчивает дугу вокруг ее изогнутой талии, вторая фигура, теперь обе руки расположены друг против друга, он тянет вперед носок, словно ощупывая почву, она делает шаг назад, словно предостерегая: «не спеши», третья фигура, но вдруг она уступает, слегка встряхивает волосами и, вытянувшись в струнку, ждет, пока он нагнется и перехватит, боже, как это сложно! думал Ханс, кто же в состоянии все это проделать? и перехватит одну ее руку через плечо, а вторую — внизу, четвертая фигура, и таким образом теперь он оказывается почти в ее власти, согнутый скобой, и она секунду удерживает его, захваченного со спины, по крайней мере, до тех пор, пока он не выпрямится, пятая фигура, но как ему удалось выпрямиться? как ему это удалось? думал Ханс, что он сделал с руками? образовав изящное кольцо, когда его предплечье опустилось на ее предплечье, и оба снова оказались друг к другу лицом, с перекрещенными руками, как любовники во время тоста: твой бокал — мой бокал, мой бокал — твой бокал (Ханс нервно стискивает свой бокал), и, наконец, шестая фигура, разворот завершен, объятие сомкнулось, его рука образует дугу вокруг ее шеи и дотрагивается до ее подмышки (он дотронулся до нее! мерзавец, он до нее дотронулся!), она с оттяжкой скользит каблуком назад, а кавалер замирает в горделивой позе, удерживая равновесие и упираясь кончиком туфли в этот чертов бальный паркет «Зала Аполлона»: Софи закончила танцевать аллеманду с каким-то незнакомцем.

Ханс расхрабрился и набрал побольше воздуха в грудь. Прежде чем подойти к Софи, он несколько раз повторил заготовленную фразу, стараясь привыкнуть к ее звучанию и побороть стеснение. Софи заметила его краем глаза, но притворилась, будто ничего не видит, и напустила на себя рассеянный вид, не забыв, однако, поправить вырез платья и непослушный локон, который, не желая больше изображать басовый ключ на ее щеке, норовил пощекотать ей ухо. Софи удивилась — как будто удивилась, — когда Ханс дотронулся до ее руки, похожий на человека, который звонит в дверной колокольчик с единственной мыслью: «О, хоть бы кто-нибудь оказался дома!» Дорогой Ханс, проворковала Софи, как приятно тебя видеть, а я уже решила, что ты не придешь, даже и думать о тебе перестала.

Ханс еще раз прокрутил в голове подготовленную фразу, а затем довольно громко ее произнес, слегка прикрыв глаза. Собственный голос показался ему иерихонской трубой. Научи меня танцевать, сказал он. Я пришел попросить, чтобы ты научила меня танцевать.

Глаза Софи загорелись, кожа над верхней губой покраснела, локон снова вышел из повиновения. Обхватив руками талию, она слегка побарабанила по ней пальцами, ощущая легкую щекотку. А потом сказала: Почему же ты не сказал об этом сразу, неразумный человек?

Она отвела его в наименее людный угол. Сначала я научу тебя основным шагам, чтобы ты хотя бы смог не переваливаться, как утка. Не обижайся, лично мне утки весьма симпатичны. Тебе лучше освоить самые частые фигуры, те, что присутствуют почти в каждом танце, а когда они станут у тебя получаться, мы сможем попробовать менуэт, подходящий танец, чтобы танцевать вдвоем, но не забывай, что ты танцуешь с девушкой благовоспитанной и связанной помолвкой. Нет, не переживай, ничего страшного, наоборот, я тебе об этом напоминаю потому, что сама иногда, начав танцевать, забываю и о приличиях, и о помолвке. Что? да, могу себе представить, ладно, оставим это, я пошутила.

Упражнения смутили Ханса, и он попросил Софи сразу показать ему фигуры менуэта. Ты уверен? засомневалась Софи, покосившись на его ноги. Ханс решительно кивнул. Софи не стала возражать и, поскольку в этот момент оркестр играл один из сложных контрдансов, начала объяснять ему на ухо, почти в самое ухо, каковы особенности менуэта. Она рассказала, что танец этот трехдольный, неспешный, без поворотов в паре, французский по происхождению, а стало быть, изящный, но не темпераментный, что он уже вышел из моды, хотя некоторые пары, особенно пожилые, продолжают его танцевать (ты собираешься научить меня старушечьему танцу? спросил Ханс. Нет, засмеялась Софи, я собираюсь научить тебя единственному танцу, который позволит тебе уже сегодня танцевать, не спотыкаясь), и она продолжила объяснять ему на ухо, почти в самое ухо, в чем состоят фигуры менуэта, а затем взяла его за руку, сделала шаг в сторону и рассказала о вычерчиваемой на полу букве «z», о правой руке кавалера, о левых руках партнеров, о предпоследней фигуре и о новой последовательности букв «z», завершающейся тем, что танцующие одновременно простирают друг к другу руки и заканчивают танец приветствием с противоположных концов той же самой буквы «z» (все очень целомудренно, поясняла Софи, как и подобает истинным дамам и господам, поэтому молодежь и не любит танцевать менуэт).

Ну как я? смущенно спросил Ханс, скрутившись чуть ли не в узел. Софи промолчала. Но не потому, что не хотела отвечать, а потому, что давилась смехом. Хотя каждая пара была увлечена собственным танцем, а те, кто не танцевал, были одурманены флиртом и винными парами, Хансу казалось, что все смотрят только на него. Зачем я выставляю себя на посмешище? думал он, не зная, что посмешищем становятся только те, кто задает себе этот вопрос. Умилившись его неуклюжести, Софи решила оставить в покое менуэт и начать с самого начала: с азов парного танца. Ханс не возражал, потому что этот проклятый менуэт не только делал из него посмешище, но и слишком отдалял их друг от друга.

Чем пахла Софи? приносящей счастье водой [68] . Отнюдь не приторным запахом духов. Не навязчивой лавандой или жасмином. Она пахла прозрачным лепестком, прохладной розой. Уверенной в себе красотой. Этим и еще немного миндальным молоком. Девичьей шеей, а если продолжать… Ханс! сказал себе Ханс, сосредоточься! Софи что-то рассказывала ему, близко, очень близко к его уху. И он хотел танцевать, но не так, но не там.

Давай попробуем еще разок, сказала она. Ноги прямо. Вот так. Пятки вместе. Теперь поставь ступни в одну линию, носками врозь (в одну линию? в шутку возмутился Ханс, разве ты не заметила, что я животное двуногое?), перестань умничать! был бы хоть похож на двуногое! теперь отставь ногу примерно на длину ступни (чьей ступни? прошептал Ханс, твоей или моей? у тебя она такая маленькая и красивая и), тсс! посмотри сюда, нет, ближе, ближе, так, теперь их нужно скрестить, как то есть что? ноги! твои! поставь правую ногу перед левой, они должны перекрещиваться примерно на уровне щиколоток (Софи, предупредил Ханс, тебе придется собирать меня с пола), перестань! у тебя хорошо получается! или почти хорошо, теперь приветствие, видишь? дамы встают в соответствующую позу и делают реверанс (я тебя не слышу, Софи, не слышу, зачем ты так далеко отходишь?), я говорю, что эта часть — такая, теперь слышишь? вот такая: дамы делают шаг в сторону, слегка сгибают колени и наклоняют голову. Куда ты смотришь? твоя очередь! Теперь кавалеры (это ты обо мне? ты уверена? тогда над чем вы смеетесь, фрейлейн Готлиб?), Ханс! пожалуйста, хватит! давай, перенеси вес тела на одну ногу, нет, на ту, которая впереди, а та, что сзади, остается в четвертой позиции, ты об этом помнишь? (как? мы уже дошли до четвертой?), тсс! несносный! а теперь меняешь позу, переносишь вес на вторую ногу и возвращаешь первую в, нет, подожди! возвращаешь первую в исходную позицию (ой! в таком случае я лучше подожду, пока ты сделаешь полный оборот), теперь наклоняешь голову и тело, вот так, это совсем не трудно, видишь? и потихоньку опускаешь руки (именно! самое время опустить руки! я сдаюсь! спасите! господин Готлиб, уймите свою дочь! отец Пигхерцог, отпустите ей ее грехи! профессор Миттер, напишите о ней разгромный очерк…).