Чтение онлайн

То ли стремясь сменить тему, то ли просто желая предоставить слово Руди, господин Готлиб громко спросил будущего зятя о предприятиях его семьи. Разгадав намерения будущего тестя и напустив на себя безупречную скромность, Руди сделал вид, что не хочет касаться этой темы. Какое-то время он размахивал руками, умаляя важность своих деяний и попутно вспугнув пару мух. А затем приступил к перечислению принадлежавших ему земельных угодий, пастбищ, лесов, стад, сахарных и пивных заводов, виноделен и крупных предприятий. В процессе инвентаризации он выразил уверенность в том, что крестьяне стали нынче не те. Все чаще, отметил он, они ведут себя как поденщики: словно здесь-то здесь, но в любой момент могут оказаться в другом месте. Господин Вильдерхаус, перебил его Ханс, а разве они не могут оказаться в другом месте? Подозреваю, что могут к сожалению, пожал плечами Руди, но должен вам сказать, а вы уж мне поверьте, что прежние общины функционировали гораздо эффективней: возможно, они были устроены построже, зато обеспечивали крышу над головой каждому, у кого сегодня одни права на языке, кто слоняется без дела и рано или поздно пропадает в больших городах, оказавшись без всякой поддержки. Не думаю, что вам нужно так сильно за них переживать, усмехнулся Альваро, им вполне хватило бы достойной заработной платы. Достоинство, возразил Руди, не измеряется заработком. Еще несколько лет назад крестьяне знали, за что им держаться, и рассчитывали на своих господ. Это, господин Уркио, дорогого стоит. Ты разве так не считаешь, любовь моя? Я считаю, ответила Софи, кусая губы, что в данном случае мое мнение не важно, поскольку предпринимательство не входит в сферу моей компетенции. А вот это верно! совершенно верно! с облегчением улыбнулся господин Готлиб.

Так же стремительно, как пшеница приобрела кричаще-желтый, огненный оттенок, в тот самый момент, когда колосья, прежде чем зерно затвердеет, стали гореть изнутри и розоветь снаружи, пока солнце накануне жатвы потело вязкими лучами, а у животных наступило тревожное время гона, и стройные, словно пристыженные овцы побрели по пастбищам с уже опавшей шерстью, так же влюбленные срывали друг с друга одежду. Они уехали за город, где благодаря пособничеству Эльзы могли побыть наедине, на полпути к месту прогулки горничная обычно оставляла Софи одну и сама отправлялась к возлюбленному, поджидавшему ее в собственном доме, где-то к юго-западу от города. Под вечер девушки встречались, чтобы вместе вернуться домой.

Высунувшись из-под круглой тени зеленого зонта, Софи смотрела, как неровно, в такт фаэтону, скачут мимо поля, и разглядывала жнецов, согбенных трудом, она видела маятник их усилий. Но мысли ее занимала Эльза, сидевшая напротив хозяйки и, казалось, избегавшая ее взгляда. Софи была уверена в преданности Эльзы, не раз убеждалась в ее готовности держать язык за зубами и знала, что горничная не выдаст. Кроме того, она успокаивала себя тем, что ее свидания с Хансом на несколько часов освобождали Эльзу от работы и позволяли посвятить их собственной любви. Этому немудреному удовольствию, которого заслуживает лю-бая женщина, независимо от ее статуса и сословной принадлежности. Что в этом плохого? Софи считала, что ничего. А ее горничная? Почему Софи казалось, что Эльза лишь подчиняется ей, но в душе не одобряет поведения хозяйки? Какое архаичное морализаторство заставляло такую молодую и смышленую девушку, как Эльза, осуждать ее, Софи? А главное, почему ее саму это так смущало? потому ли, что сомнения грызли ее тоже, не только Эльзу? Она знала, что может обманывать отца, Руди, весь белый свет, но не пыталась обманывать себя. И все же, едва она закрывала глаза и вдыхала легкий полуденный воздух, ничто уже не имело значения по сравнению с тем безрассудством, которому они предавались, она и Ханс, а до какой поры это продлится? как знать! возможно, до конца лета.

Фаэтон остановился, чтобы выпустить Эльзу. Заметив, что половина лица Софи оказалась на солнце, Эльза сказала: Сударыня, прошу вас, спрячьтесь под зонт, иначе ваш батюшка сделает мне замечание и поинтересуется, чем мы занимались за городом. Но я хочу быть на солнце, ответила Софи, почему всем девушкам непременно надо его избегать? Это вы спросите у своего отца, ответила Эльза, я здесь ничего не решаю. Софи поняла, что сегодня горничная не склонна шутить. Она взяла ее за руку. Послушай, Эльза, шепнула она ей в ухо, ты ведь знаешь, как это важно для меня, ведь знаешь? и знаешь, насколько важна для нас конфиденциальность. Конечно, сударыня, мрачно ответила Эльза, вам незачем мне об этом напоминать, не беспокойтесь. Но ты ведь это знаешь, упорствовала Софи. Я, сказала Эльза, ничего не знаю, ничего не вижу и ничего не слышу. В этом заключается часть моей работы. В этом, возразила Софи, заключается причина моего крайнего беспокойства: ты все знаешь, а я не знаю твоих мыслей. Не волнуйтесь, сказала Эльза, закругляя разговор, можете быть спокойны, я буду молчать. Конечно, конечно, пробормотала Софи, но ты ведь меня понимаешь, правда? я хочу сказать, что ты не просто участница этих прогулок и что, оказавшись на моем месте, поступила бы, мне кажется, точно так же, поэтому ты меня понимаешь. Сударыня, ответила Эльза, мое дело не судить и понимать ваши решения, а прислуживать вам во всем, в чем возникнет нужда. Да-да, начала уже злиться Софи, но, помимо этого, Эльза, разве ты не можешь поставить себя на мое место и понять, что я чувствую, взглянуть на все моими глазами? Эльза на секунду потупилась, а потом посмотрела хозяйке в лицо: Хотите начистоту, сударыня? Именно об этом я тебя и прошу, воскликнула Софи. На вашем месте, ответила Эльза, я бы не утруждалась выяснять, что думает моя служанка… не знаю, понятно ли я говорю. Да уж понятнее некуда, вздохнула Софи. Значит, в шесть на этом месте? уточнила Эльза. Да, кивнула Софи, а, впрочем, лучше в половине шестого, вечером я ужинаю с господином Вильдерхаусом. Я буду вовремя, поклонилась Эльза и вышла из экипажа. До встречи, сказала Софи, усаживаясь поудобней, береги себя.

Зеленый зонт лежал на боку возле бревна. Переплетенные щиколотки влюбленных отдыхали. Наполовину задранная юбка зигзагами замялась у него между ног. Его по-прежнему расстегнутые брюки скомкались в гармошку. Сейчас, как всегда, когда им удавалось несколько часов побыть вдвоем в тени деревьев, они чередовали возбужденную беседу с продолжительным молчанием: зная, сколько всего могут сказать друг другу, они не тяготились тишиной. Им нравилось думать без слов, теряться мыслями друг в друге. Слушать, как струится тишина. Софи села, поправила ленты, подняла с земли зонт. Ханс склонил к плечу голову, чтобы смотреть на нее снизу, все еще чувствуя на языке ее слюну, пот, горький привкус вагины. Она смотрела вдаль и вращала зонт с изящной ручкой из слоновой кости, как солнце вращает кроны деревьев, как ветерок, дразнясь, вращает петли воздушных засовов, как вдалеке, на большой дороге, вращаются колеса телег и как на Рыночной площади вращаются шестерни Ветряной башни, как вращается и вращается на одном из ее углов миниатюрная, но столь грандиозная ручка шарманки.

Ханс о чем-то задумался, и Софи следила за ним с улыбкой, стараясь отгадать его мысли. Он улыбнулся ей в ответ и попытался ущипнуть за грудь. Ему припомнился трепет этой неугомонной груди, манера Софи неистово царапаться и кусаться, садиться на него верхом и загонять до полного изнеможения. Он вспомнил почти животную откровенность ее инстинктов и неожиданную для него физическую силу. Вопреки его предположениям, она не стала покорно следовать за ним, а с непосредственностью опрокинувшегося кувшина выплеснула на него свои желания. Хансу стыдно было в этом признаться, но в первый момент опытность Софи его испугала. Вспомнив свои наивные предположения о ее невинности, он засмеялся. Она тоже засмеялась, сама не зная чему, но затем поцеловала его и попросила: Расскажи. Да нет, ничего, ответил он, ерунда, я думал о твоих, пфф! о наших… значит, ты не была…! Ханс, дорогой, перебила его Софи, прикладывая два пальца к его губам, имей в виду, и больше повторять я не буду: ни в чем не напоминай мне моего отца! Но я не вижу в этом ничего плохого, возразил Ханс, напротив! просто я не ожидал, дело в том, что… стало быть, у тебя большой опыт общения с мужчинами? Софи кокетливо повела плечом: Какой ты предпочел бы ответ? Дело не в этом, попробовал объяснить он, пойми меня правильно, просто, глядя на тебя, я не думал, что ты такая… Такая какая? подняла брови Софи. Не знаю, закончил Ханс, такая искушенная. Как видишь, улыбнулась она, ты разочарован? Нет-нет, ответил он, просто удивлен. Ну что ж, сказала Софи, одергивая юбку, и пока не прошло твое удивление, дорогой, постарайся держать его при себе, потому что моя репутация в приличном обществе всегда была безупречной, а мои любовники из низших сословий всегда вели себя адекватно. Почему из низших? поинтересовался Ханс. Твой вопрос меня удивляет, пожала плечами Софи, во-первых, по причине их естественной привлекательности, во-вторых, мой ненаблюдательный кавалер, трудно себе представить, чтобы ремесленники, извозчики и крестьяне обменивались сплетнями с аристократами. И даже если бы они этим занялись, им все равно бы никто не поверил. Сказать по правде, барчуки — моралисты похлеще бедняков. И не делай такого лица, а знаешь почему? потому что живут так хорошо, что перестают ценить наслаждение. Респектабельных мужчин революция в постели пугает гораздо больше, чем анархия в политике. Тебя не затруднит немного обмахнуть меня веером? Ужасно жарко.

Как-то раз, разговаривая с Хансом в его комнате, Софи принялась перебирать лежавшие на столе книги и бумаги. Ханс показал ей несколько журналов со своими переводами и пару поэтических сборников, к которым должен был написать вступления. Они сели поближе к огню и, просматривая стихи, напечатанные на двух языках, не смогли удержаться от соблазна опробовать собственные варианты перевода. Софи сделала Хансу пару робких замечаний, показавшихся ему на удивление дельными. Они обсуждали книгу до тех пор, пока Ханс не предложил ей оставить критику напечатанного и помочь ему перевести с английского кое-что из стихов, которые он должен был срочно сдать в «Атлас». В «Атлас»? загорелась Софи, да ведь я каждый номер этого журнала подкарауливаю в библиотеке! Они тут же взялись за дело, и, хотя Софи уверяла, что ее английский далек от совершенства, Ханс изумился, с какой легкостью она компоновала фразы, подбирала эпитеты и допускала смелые, но разумные поэтические вольности, напоминая ребенка, который управляется с различными предметами, руководствуясь исключительно смекалкой. Наблюдая, как жадно она перечитывает тексты, с каким упоением задерживается на сложных пассажах, как шепчет и шепчет отдельные строки, Ханс загорелся новой идеей, наполнившей его бодростью и вдохновением.

Через несколько дней он прислал ей записку, умоляя под любым предлогом немедленно прийти к нему на постоялый двор. Вскоре Софи явилась в сопровождении Эльзы и прошла в комнату Ханса, оставив горничную развлекать Томаса. Едва она открыла дверь, как он бросился к ней, поцеловал, усадил на стул и попросил закрыть глаза. Когда она их открыла, на коленях у нее лежал пробный оттиск журнала «Атлас». Увидев под одним из переводов свое имя рядом с именем Ханса, она рассыпала листы, как будто обожгла ими руки. Но ты не должен был, не нужно было! пробормотала она, одновременно радостно и нервно. Отчего же не нужно? улыбнулся он, если твоих переводов здесь почти половина! Но как ты это устроил, как? не понимала она. Очень просто, ответил Ханс, я написал в издательство и сообщил им имя соавтора переводов, что совершенно справедливо, разве нет? или ты хочешь сказать, что не рада? Софи продолжала качать головой и протестовать, а сама уже скидывала нижние юбки и закончила тем, что уселась к нему на колени, полностью обездвижив на стуле. Они приподнимались и опадали, вжимаясь друг в друга, с перекошенными лицами, но без единого звука. Едва они немного отдышались, Софи поправила юбку и подняла с пола пробный экземпляр журнала. Ханс налил ей воды.

Подумай хорошенько, сказал он, если мы будем делить работу не от случая к случаю, а как два партнера, то проведем чудесное лето. Мы сможем насладиться чтением и совместной работой, а заодно приобретем отличный повод встречаться здесь, у меня. Прятаться лучше не слишком усердно, лишь в пределах необходимости, мы об этом уже говорили: чем естественнее мы будем себя вести, тем меньше вызовем подозрений. Когда слишком стараешься укрыться от чужих глаз, только нагоняешь таинственности. Заметь: и в книгах, и в постели наши вкусы совпадают, что может быть прекрасней? Софи вяло отмахнулась, почти уступив: Что прятаться не надо слишком рьяно, с этим я согласна, и хоть и не знаю, чем все это кончится, но так, наверно, будет лучше. А что касается отца, то посмотрим, сейчас даже думать об этом не хочу. Руди скажет «да», об этом я позабочусь и представлю дело так, будто… короче, он скажет «да». Если честно, то больше всего я сомневаюсь в себе самой, в своих способностях, в том, как отнесутся ко мне в «Брокгаузе», в самом «Брокгаузе»! (про это даже не начинай! возразил Ханс, в издательстве видят то, что видят: твои переводы, они хороши, а их интересует только это), ну хорошо, допустим, я благодарна тебе за твою убежденность, похоже, что ты веришь в меня больше, чем я сама в себя верю, но, Ханс, постарайся понять: дело не только в этом, есть и другое! я даже сомневаюсь, что мужчина может в это вникнуть: я знаю, что тебя в издательстве оценивают по твоим переводам, а на меня они будут смотреть как на переводчицу, и тут есть маленькая, но неприятная разница: как я смогу убедиться в том, что их взгляд на мои переводы беспристрастен? ведь у меня нет никакого опыта, я слишком молода и я женщина! как я смогу быть уверенной, что меня воспринимают всерьез? и, что еще важнее, как мне убедиться в том, что спросят с меня максимально строго? (дорогая, вздохнул Ханс, ты все усложняешь, все гораздо проще: если их устроят результаты, тебя примут, если нет, тебе откажут, а что касается строгости спроса, то тут ты права, я предложу им оплачивать нашу работу раздельно: мой гонорар пусть отправляют мне, а твой тебе, тогда ты избавишься от всяких сомнений), нет, нет, Ханс, об этом не может быть и речи! (именно так! иначе и быть не может!), я тебя серьезно прошу! (напрасно, друг мой!), послушай! ты сошел с ума! я живу на деньги отца, но ты, ты что будешь делать? как ты проживешь на половину гонорара? (мне удалось скопить пару талеров, а кроме того, посчитай хорошенько: это не будет половина, потому что вдвоем мы сможем переводить почти вдвое больше, и если распределим работу с умом, то она будет для меня почти такой же прибыльной, как раньше), Ханс, Ханс, ты ужасный, просто ужасный, я тебя люблю, и когда-нибудь мне придется горько пожалеть, одним словом, я не буду спорить о деньгах, не знаю, может быть, все так, как ты говоришь, но, ты меня прости, за переводы я не возьму ни гроша, иначе мы не договоримся, на это отец никогда не пойдет, довольно уж того, о чем мне придется его просить, ты только представь! дочь Готлиба и работает! невеста Вильдерхауса! как будто некому о ней позаботиться! ничего не выйдет, поверь мне, я поговорю с ним, и мне будет гораздо проще представить это как мое литературное увлечение, понимаешь? что-то вроде учебы, и тогда, возможно, он разрешит, и все получится, и я смогу приходить к тебе каждый день, и разговаривать с тобой на латыни, и мешать тебе работать, и (эй!) тискать тебя вот здесь (Софи, тебя ждут внизу!), и кусать тебя (ой-ой-ой!), и переводить с того языка, с которого ты захочешь.

Господин Готлиб оттянул ус, скрутил его в колечко и намотал на указательный палец. Затем положил трубку на раскрытый журнал и сокрушенно покачал головой. Девочка моя, сказал он, неужели ты не могла сначала со мной посоветоваться? Как только тебе в голову пришло учинить нечто подобное, даже не поставив меня в известность? вечная история! Господи Боже! Ну полно, отец, промурлыкала Софи, что вы расстраиваетесь? неужели вас огорчает, что ваша дочь развлекается невинными стихами? Ты прекрасно знаешь, возмутился господин Готлиб, что я никогда не запрещал тебе читать и изучать все, что тебе заблагорассудится, и не это меня огорчает, мне не нравится, что ты и господин Ханс (что я и господин Ханс — что, отец? пропела Софи), одним словом, это ваше литературное сотрудничество, как ты его называешь, ведь доченька, дорогая, тебе это кажется приличным? чтобы такая девушка, как ты, занималась какими-то издательскими делами! Отец, улыбнулась Софи, вы так говорите «издательскими дела-ми», как будто речь идет о преступлении! но проявите же чуткость, умоляю! или вы намекаете на то, что такая девушка, как я, должна сидеть дома и декламировать Kinder, Kuche, Kirche [89] ? вы хотите, чтобы я еще до свадьбы все мысли посвящала кухне и вашим будущим внукам? право, миленький папочка, ну перестаньте! я ведь знаю, что вы хороший! Я согласился бы уж и на то, вздохнул господин Готлиб, пытаясь приручить змейку своего уса, чтобы ты хоть изредка об этом вспоминала. Но если дело только в этом, то вы не беспокойтесь! воскликнула Софи, вкладывая в свои слова столько же чистосердечия, сколько иронии, в последнее время я только и думаю, что о свадьбе. Доченька, взмолился господин Готлиб, ответь мне честно, ну разве тебе не хочется создать хорошую семью? Смотря о чем мы говорим, отец, ответила Софи, если мы рассматриваем семью как неизбежную необходимость, то, пожалуй, не очень, но если мы говорим о потенциальной возможности, а я думаю, именно об этом мы и говорим, то зачем нам обсуждать ее именно сейчас? Но скажи, настаивал господин Готлиб, разве Руди не демонстрирует тебе ежедневно свою любовь? Отец, пошла на риск Софи, я опаздываю, мне пора переводить, и я говорю вам совершенно серьезно: если вы не позволите мне заниматься литературным трудом с господином Хансом, я запрусь у себя комнате и все равно буду переводить, уж этому, я полагаю, вы не сможете воспрепятствовать, и буду запираться каждый день, буду только есть, спать и переводить, и так до самого дня свадьбы! и стану бледной, чахлой и уродливой, и в день свадьбы все будут спрашивать вас, почему в столь счастливый день у вашей дочери такое лицо, и вам будет стыдно, что ваша дочь такая… такая страхолюдина, отец! миленький папочка! будьте хорошим! я в вашей власти и поступлю, как вы скажете, и, если вы так решите, я не выйду из дома до конца лета, вы будете довольны, и в душе я тоже буду довольна, потому что исполню свой долг и подчинюсь вашей воле, ах! Дочь моя, испугался господин Готлиб, не говори со мной так, не будь ко мне несправедлива (вы можете не сомневаться, я исполню любое ваше приказание, прошептала Софи и надула губы), только не говори мне, что я! (я верю в вашу беспристрастность, отец, продолжала она, поникнув головой), доченька! вразумись! я тебя умоляю! (жду лишь вашего приговора: каким бы он ни был, безусловно, он пойдет мне на пользу), но, Софи, если бы, по крайней мере, ведь я не хочу тебе запрещать! ты знаешь, что я всегда! (знаю, знаю, и глубоко вам за это благодарна, Софи похлопала глазами), так что ж? выходит, ничего нельзя поделать? (ой, папочка, вы такой чуткий! защебетала Софи, обнимая отца), дочка, девочка моя любимая (нет! я больше вас люблю!), ладно, ладно, послушай, нельзя ли, по крайней мере, чтобы вы переводили у нас дома? что в этом плохого? почему обязательно нужно заниматься этим на убогом постоялом дворе? (ах, отец, я уже вам объясняла, здесь мы все время будем отвлекаться, здесь слишком много народу: Бертольд, Эльза, визитеры, мои подруги, к тому же на постоялом дворе у господина Ханса подобрана необходимая библиотека, а это не шуточное дело, там уйма нужных документов и всевозможных словарей, представьте себе, как хлопотно будет таскать все это сюда каждый день, ну будьте же практичны, отец, не вы ли учили меня этому?), ладно, хорошо, я согласен, согласен, ты просто невыносима! но с одним условием, и строго тебя предупреждаю: оно категорически не обсуждается! (каким же, папочка? скажите!), тебя непременно будет сопровождать Эльза, и уходить, и возвращаться ты будешь только с ней, всегда в одно и то же время, и чтобы вы обе были здесь еще засветло, без всяких исключений (отец, как это обременительно! вы уверены? воскликнула Софи, лопаясь от счастья, вам кажется необходимым, чтобы бедняжка Эльза денно и нощно таскалась за мной по пятам? так-то вы доверяете своей дочери?), никаких, никаких! ни слова больше! или ты переводишь на постоялом дворе при Эльзе, или ты остаешься здесь, и мы больше этого не обсуждаем! (хорошо, как вы иногда суровы, отец! при Эльзином тщании — и столько часов! что ж, оставим все, как вы решили, дорогой отец, целую вас, я побежала.)

Рейхардт снял треуголку и вытер лицо тыльной стороной руки. Затем огляделся вокруг: во всем ряду жнецов остановился только он. Перерыв не объявляли уже несколько часов, но остальные работали как ни в чем не бывало. Неужели они вообще не устают? Или просто выслуживаются перед десятником? Ведь не может быть, чтобы у них совсем ничего не болело, не ломило плечи от стольких часов махания косой, не деревенело бедро от постоянных поворотов тела. Ведь не рухнет же мир и не улетучится пшеница, если они дадут немного роздыху ногам. Улучив момент, когда десятник отвернулся, Рейхардт опустил косу. Мозоли на руках горели, но ничто не причиняло ему столько страданий, как проклятая поясница. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, стараясь прийти в себя. Теперь он лучше понимал звук скребущего по земле металла, похожий на скрежет скрещенных шпаг. В юности от этого звука по телу бежали мурашки. Но постепенно он привык и даже стал находить в нем что-то приятное. А начинающие жнецы небось и теперь скрипят зубами. Но только не он. Он стойкий. Он не старый, он опытный. И вовсе не устал. Просто ему нужно перевести дух. Минут пять. Сущая пустяковина. Раньше он тоже не нуждался в передышках, но косил гораздо хуже. Вопреки тому, что воображают некоторые мускулистые кретины, в этом деле силища не нужна. Достаточно знать, на какой высоте стебля следует держать косу. Если резать слишком высоко, стебель получится короткий, и десятник будет орать. А если вести косу низко, почти у земли, усилий требуется гораздо больше, но почти никто не видит разницы. Уж не говоря о том, как некоторые держат косу! Полное отсутствие сноровки! Нет, опытом он любого переплюнет. Даже десятника. И эти люди будут учить его убирать пшеницу? На полевые работы, как и на любое дело, требуется время. По крайней мере, если делать все на совесть. Сам он любит делать на совесть. Поэтому и нужны ему пять минут, пять пустяшных минуток на отдых.