Странствия Франца Штернбальда
Шрифт:
И поскольку все выражали восхищение талантом поэта, Рудольф недовольно заметил:
— Невелика честь для вина, что вы воспеваете его таким образом, похоже на то, что поэт вы по нужде и воспеваете вино лишь поскольку вознамерились разработать именно этот сюжет: что-то вроде обета, который человек исполняет скрепя сердце. Зачем вы мучаете себя стихотворством? Таким образом можно в пятидесяти строфах разглагольствовать о вине, рассказав все о его происхождении и изготовлении. Таким же образом я могу спеть вам песню о разведении льна, а также любого другого растения, потребного для производства мануфактуры.
— Нам не нравятся такие речи! — вскричал кто-то из охотников.
— Мы всегда считали этого человека великим поэтом, — сказал другой. — Зачем вы пытаетесь поколебать наше убеждение?
— Другого хулить легко, а ты попробуй сделать лучше!
Сам поэт очень рассердился, что какой-то чужак оспаривает его лавры. Он вызвал захмелевшего Флорестана на поэтическое единоборство, а общество решит, кто вышел из него победителем. Флорестан принял вызов, и старый певец тут же спел прекрасную застольную песню, которая привела всех в такой восторг, что Франц не без причины усомнился в шансах своего друга на благоприятный исход борьбы.
За это время со стола было убрано, и теперь Флорестан взобрался на стол, надел свою шляпу, которую украсил зеленой веткой; сначала он осушил еще один большой кубок вина, потом взял в руки цитру, на которой играл весьма недурно, и запел под ее аккомпанемент:
Мелодии, проснитесь, Порадуйте пляскою слух; Глаза, воспламенитесь, Вы, заботы, в прах вернитесь, В небеса стремится ликующий дух. Веселье скрыто наше В блестящем бокале вина; Вино лучится в чаше, Пламенеет солнца краше, В сиянии звездном играет волна. Ни в подземельях горных, Ни в золотоносной скале, Ни в царстве волн проворных, Ни в небесах просторных Нигде нет вина кроме как на земле. За счастием в погоне Спускаешься в мрачный рудник; Но как на пышном троне Лоза на горном склоне, И в кубках играет отрадный родник.Рудольф умолк.
— Господин поэт, — спросил он скромно, — с вашего дозволения, я хотел бы немного изменить размер.
Соперник его погрузился в раздумье, потом кивнул, давая согласие на такую вольность. Рудольф продолжал, возвысив голос:
Были судьбы безжалостно строги, Так что землю покинули боги; Петь больше любовь не могла, Горы высились, горестно голы; Без цветов обездолены долы, Луну опечалила мгла. В скорбном страхе нам жить неохота, Движет смертными только работа; Слишком сумрачен жизненный путь; Изменило нам даже томленье, Даже тайное наше стремленье Дорогое былое вернуть.— Не правда ли, — сам себя перебил Рудольф, — в незавидном положении очутилось злосчастное человечество, так внезапно утратив золотой век? Однако же, слушайте дальше:
С высоты смотрели боги На безумные тревоги Смертных, чей удел суров И печальна жизнь земная Без чарующего рая, Без лобзаний, без богов. Глянул Бахус, юный бог, Из обители небесной: В нищете своей телесной Человек злосчастный плох. — Боги слишком беспощадны, — Нежный голос говорит, — Судьбы смертных безотрадны, На земле нужда царит. Неужели подобает Нам, бессмертным, презирать Тех, кто в страхе прозябает, Чтобы вечно умирать?Однако, друзья мои, мне надоело петь и пить.
И с этими словами он соскочил со стола.
Пьяное общество загудело от споров, кого из поэтов следует признать победителем. Большинство голосов было отдано старому певцу; некоторые же, считая, что выкажут более тонкий вкус, если отдадут предпочтение новому, стали рьяно поддерживать Флорестана 21*; среди них был и Штернбальд.
— Я никак не мог уразуметь, куда клонит молодой человек со своей песней, — сказал один из старших. — Хорошая застольная должна быть простой и задушевной, так что каждому захотелось бы подхватить припев, и поэтому там должны быть рифмы «наливай», «выпивай» и «подпевай», которые и в самом деле всегда встречаются в застольных. А что мне во всех этих историях?
— Верно, — ответил Флорестан, — ничего; но, дорогие друзья, что вам тогда и в самом вине? Ведь если бы вы пили воду, то были бы куда воздержнее.
— Нет, — вскричал еще кто-то, — и в вине можно и должно быть воздержным; наслаждение для того и существует, чтобы им наслаждались, да только не без ума.
Рудольф рассмеялся и признал его правоту, чем многих примирил с собою и привлек на свою сторону.
— Я вижу в твоем стихотворении только один недостаток, — сказал Штернбальд, — у него нет конца.
— А почему все на свете непременно должно иметь конец? — воскликнул Флорестан. — Да еще в поэзии, которая должна восхитить наш дух! Неужели вы начинаете игру только для того, чтобы прекратить ее? Выходя гулять, сразу начинаете думать о возвращении? Ведь гораздо красивее, когда звук замирает тихо и мало-помалу, когда не умолкает шум водопада, не утихает песнь соловья. Разве нужна зима, чтобы наслаждаться весной?
— Возможно, вы и правы, — согласился кто-то, — в особенности застольная, от которой не требуется ничего, кроме чистого веселья, может обойтись без конца.
— Ну что вы такое говорите! — вскричал сумасброд Флорестан, мгновенно оборачиваясь против него. — Никакое наслаждение, никакое удовольствие было бы невозможно, ежели бы оно не имело конца, длилось бы вечно. Ежели я еду по аллее, как бы ни была она красива, я должен все же иметь возможность дойти до последнего дерева, остановиться и полюбоваться в последний раз на дорогу, которой шел. Любовь, радость и восторг были бы мукой нашей жизни, ежели бы длились без перерыва; то, что они превращаются в прошлое, делает возможным будущее счастье, более того, смерть всякого великого человека так же необходима, как и его достославные подвиги, чтобы я мог вывести сумму его совершенств и почитать его несомненно. А в искусстве и подавно конец — это исполнение начатого.
— Странный вы человек, — сказал старый поэт. — Ну так допойте нам вашу песню до конца, раз уж без него никак нельзя обойтись.
— Предупреждаю, что он понравится вам еще меньше, — сказал Флорестан. — Но будь по-вашему.
Он снова взял цитру, заиграл и запел.
Бахус гонит прочь морозы И выращивает лозы, Их своей улыбкой греет, Ветерком прохладным веет. Купы вязов понемногу Оплетает виноград; Удалось творенье богу, И творец новинке рад. Он цветами щеголяет, Ягоды благословляет; Боится богов божественный гость, Он в мире земном виноградная гроздь. Приходят к нему в томленьи, И обретают утоленье; Всех утешает огненный сок, Бога являет каждый глоток. Сладчайший дар люди получили: Юноша-бог прыгает в точиле; Вином смиряет людскую злость Век золотой, божественный гость. Отрадный хмель желанней всех наград; Человек сиянью солнечному рад; Люди, как боги, во всеоружии чар; Чарам способствует новый дар. Былую вспоминая веру, С пылающим взором призывают Венеру; Нельзя богине скрыться вдали; На землю вновь ее завлекли. И сонм небесных богов изумился, На землю каждый бог устремился: «Мы вновь хотим в земные долы, Воздвигнете для нас престолы!» «Каждый из вас — лишь докучный гость, Пока при нас виноградная гроздь; И нам не нужно вашей опеки, С нами вино и любовь навеки».