Странствующий
Шрифт:
Сейчас, когда растаяли мои претензии к человечеству, его огромность просит молитв. И чистая молитва вновь льется и одаривает нас сладостью прощения. Она живет в моей глубине, и мне радостно, что сейчас обычное внутреннее сопротивление ей отсутствует. Видимо, это и есть счастье: полностью и безраздельно отдать себя истинной воле Творца, питающей нас Своею беспредельной любовью.
И это бесконечно радостно 3/4 ни к кому не испытывать неприязни. Передо мной длинной чередой проходят люди, с которыми доводилось встречаться. И 3/4 о, чудо! 3/4 все они сейчас милые и добрые, какими, должно быть, все мы и будем в небесном царстве вечной любви. И нет в них того, что так раздражало, отвращало.
Такое случается в нашей земной жизни только после взаимного прощения. Носишь, носишь в сердце обиду на человека. Тяжело при этом и грязно на душе. Но вот преодолеешь в себе барьер гордости, сделаешь шаг навстречу… и покаянно, глядя в глаза, скажешь «прости, брат!» А он, оказывается, тоже переживал эту боль отчуждения, и тоже страдал. И вот он прощает, мы обнимаемся, и нет у нас в душе ничего плохого: сожжено, стерто. Остались взаимная любовь, наше братство, наше обоюдное желание умереть «за други своя».
Мне сейчас непонятно, как это случается. Как мои враги, мои соблазнители, воры и растлители, лжецы и обвинители 3/4 все до единого в этот миг вечности превращаются в друзей. И это неважно. Тайна Божиего спасения и преображения душ человеческих 3/4 это все-таки тайна.
Какая-то сокровенная область души подсказывает, что и мне, и всем нам еще предстоит изумиться разгадке этой тайны. Там, за невидимой чертой, куда нам вход пока запрещен, где на царском Престоле восседает Судия, нас ожидает величайшее открытие, перед которым все поблекнет и превратится в ничто.
Предвкушаю и верю: откроется нам такая бездна милостивой любви Иисусовой, что все лица человеческие зальют потоки слез — от радости и восторга. И это будут последние слезы человечества.
Та, которая «в обморок не хлопнется»
3/4 Эй, братишки-ребятишки! Ну-ка, давайте я вас подвезу, 3/4 весело кричит женщина из «фольксвагена».
Женщина за рулем при близком рассмотрении оказывается облаченной в черную длинную юбку и такую же кофту. Открытая улыбка и энергичные жесты — таких православных женщин немало сегодня в столице. За спиной таких дамочек-сестричек бурное комсомольское прошлое, неизжитые привычки которого они применяют и в церковной жизни. Она небрежно дергает рычаг передач и до упора давит ногой в «адидасовкой» кроссовке на педаль акселератора: «Оп-п-а-а!». Машина срывается с места, вжимает нас в мягкие кожаные сидения и в несколько секунд набирает скорость в сто двадцать километров в час. Господи, помилуй!
3/4 А можно поинтересоваться, куда мы так спешим? 3/4 спрашиваю на всякий случай.
3/4 В скит, братки! Вам понравится. У меня там старец знакомый. И еще друг и подруга. Так что всё организованно, никакой отсебятины. Меня зовут Глафира. А вас как величать?
Мы называем свои имена. А я напряженно пытаюсь вспомнить, где же все это уже было? Почему эта ситуация кажется знакомой?
3/4 …Подруга приходит ко мне домой и рассказывает, что у них новый батюшка появился, отец Георгий. Приезжаем с ней сюда, а я узнаю в нем своего бывшего приятеля Юрку. Я с ним в райкоме работала…
И тут я вспоминаю! Эта самая Глафира была секретарем райкома комсомола и называла себя Галиной. Мне же как-то доводилось ездить с ней на окашивание кольцевой автодороги. В восьмидесятые годы каждая комсомольская организация выделяла своих людей с косами. Мы становились на вверенном участке и срезали тупыми косами буйную травушку вместе с кочками и мусором. За нами следом ставили сушилки, наподобие крестов. Разумеется, сено это было пропитано ядом автомобильной гари и не могло иметь практического применения. Но ходили слухи, что некоторые подмосковные воинские части все-таки давали эту отраву в пищу скоту, мясом которого потом кормили солдатов.
Нас пытается обогнать «жигуленок». Глафира хмыкает, давит на газ и машет рукой машине, удаляющейся в зеркале заднего вида.
3/4 Ты, Глаша, замужем? 3/4 интересуюсь.
3/4 А ты что, можешь представить себе мужчину, способного быть со мной в паре?
3/4 Вообще-то могу. Это должен быть или совершенный тихоня, или эдакий терминатор с тяжелой челюстью.
3/4 Первые не нравятся мне, а вторым 3/4 я. На их век «кисок пушистых» хватит.
…Тогда на кольцевой мы целый день ездили с «райкомовскими» в трех микроавтобусах «Рафик» с новенькими косами. Нас, прикомандированных косарей, было человек семь, райкомовских 3/4 четверо. Галина одна из них, но самая «боевая». Она бегала с блокнотом по откосам, размахивала руками, громко ругала организации, которые оставили после себя острова нескошенной травы. Обещала всех «разгильдяев несознательных вызвать на бюро и пропесочить». Мы, косари, на каждой стоянке открывали заднюю дверь автобуса, порываясь взять косы в руки. Но нас останавливал толстенький солидный второй секретарь в очках: «подождите, мы сейчас немного определимся».
Вот так целый день мы ездили и «определялись». А к вечеру в лесу устроили пикник с возлияниями, на котором пели «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым» и, разумеется, «Наш адрес не дом, и не улица 3/4 наш адрес Советский Союз». Я, помнится, все жаждал между тостами «помахать литовкой», но меня осаживали «старшие товарищи»: «Мы еще не вполне… совсем еще… не до самого конца… определились». А Галина, подпрыгивая от каждого звука, всем этим процессом громко командовала, мудро направляя в нужное русло.
Вот и сейчас, также подпрыгивая и ёрзая на каждом слове, она увлеченно рассказывает:
3/4 Сижу недавно на остановке и жду трамвая. Подсаживается ко мне крутой мэн с хвостом и в костюме от Валентино. Ботинки крокодиловые, часы швейцарские… И рассказывает, что из Германии приехал в Москву на разборку. Приговорили, меня, говорит. Жить пару дней осталось. Я ему: слушай, крутой, да я знаешь, сколько таких в последний путь проводила. Привезут такого в дубовом ящике, мы с сестрами ему «со святыми упокой» пропоем, а потом друзья-разбойнички с подружками водку поедут кушать, а тебя бесы потащат в качестве полена в адскую печь. И никто тебе не поможет, потому что некому будет за тебя молиться, потому как никому ты добра в жизни не сделал. Мужик загрустил и говорит: что делать? меня все равно уберут, слишком много на меня повесили, я обречен. Я ему говорю: пойди в самую нищую деревенскую церковь, незаметно брось в ящик для пожертвований деньги, какие есть. А дальше иди, куда глаза глядят 3/4 Бог приведет, куда нужно. А для своих подельников ты перестанешь существовать. Из памяти сотрешься. А ежели мимо проходить будут 3/4 ты для них в дерево превратишься. Вот так, говорю. А он мне: если в зону попадешь, то авторитетом станешь. Иди, говорю, братан, спеши добро делать, пока жив!
3/4 А «братана» того случайно не Михаилом зовут?
3/4 Точно! А что, вы с ним встретились?
3/4 Да. Сподобились.
Последние слова произносятся в сельском дворе, когда машина замирает у гаража. Глафира забывает о Михаиле, о нашей с ним встрече. Видно, для нее это обычный рядовой случай. Каких множество в ее жизни, богатой на события. Она выходит из машины.
3/4 Значит так. Тут половина села наша. Это храм, 3/4 показывает она пальцем. 3/4 Вот это дом старца, вам туда. Там 3/4 братья-монахи. Вон там 3/4 сестры. А в конце 3/4 братва на нарах парится. Сейчас идите к старцу, благословитесь. Всё! Определяйтесь.
Восхождение к идеалу жены
Старец принимает нас, как родных. Даже обрадовался. Приказывает откушать в трапезной и отдыхать с дороги. Устраиваемся в доме для приезжих.
Вечером после службы сидим в трапезной. К старцу не подойти: со всех сторон облеплен народом. Глафира с сестрами что-то оживленно обсуждает. Видимо, из Святых отцов, потому что оттуда доносится: «Пелагея Рязанская».., «Игнатий Брянчанинов».., «Серафим Саровский».., «Нил Мироточивый».
Мое внимание привлекает иеромонах с окладистой бородой и длинными волосами. Вроде бы не первый год в скиту, но прямой взгляд чуть насмешливых пронзительно умных глаз выдает в нем немалый остаток мирского. Вместе с тем, в его облике, в поведении, манере общения сквозит то мужественное великодушие, которое свойственно людям, познавшим глубокие страдания. Такие люди обычно ценят проявление доброты в окружающих выше всего прочего. Быть может, потому, что многие годы испытывали острый недостаток этой благодатной энергии.