Чтение онлайн

«Иногда молодых девушек тошнит по совсем другой причине».

«Я носила под сердцем его дитя!».

«После того раза я больше не могла зачать».

— Я беременна, — прошептала Эжени своему изумлённому отражению, опустила руку на пока ещё совершенно гладкий живот, обтянутый серым платьем, и разрыдалась.

Этим солнечным воскресным утром Леон дю Валлон не виделся с Эжени — она из гостиницы сразу отправилась в церковь, чтобы поговорить с Корнелией де Пуиссон. В последние дни состояние возлюбленной вызывало у него смутную тревогу — он видел, что Эжени, несмотря на веселье, которым её пытались окружить дети мушкетёров, часто бывает бледной и печальной. «Должно быть, она ужасно скучает по родным краям», — думал Леон, и эта мысль заставляла его чувствовать свою вину, ведь это именно из-за него Эжени де Сен-Мартен покинула Бретань и примчалась в шумный Париж, где наверняка ощущала себя потерянной и одинокой.

События последних дней окончательно выбили у бывшего капитана почву из-под ног. Не было никаких доказательств, что Эжени пытались отравить, но он догадывался, что чутьё не подвело девушку, что её смутные опасения по поводу Корнелии верны. Леон видел Корнелию всего один раз, на балу, мельком, и теперь переживал, что не смог разглядеть её внимательнее. Если эта женщина и впрямь ведьма, да к тому же ещё и отравительница, то Эжени подвергается серьёзной опасности, разговаривая с ней и пытаясь выдвигать обвинения. Леон жалел, что не переубедил её, не отправился к церкви вместе с ней, и теперь пытался занять свой день пустыми и бесполезными делами — шатался по Парижу, пробовал вытянуть из старых и новых знакомых хоть какие-то сведения о Корнелии де Пуиссон, навестил сестру, но быстро осознал свою ненужность и в конце концов вернулся домой, чувствуя, что день прошёл зря, хотя солнце только-только начало клониться к закату.

«Эжени уже должна была давно вернуться из церкви», — думал он, с тоской глядя в окно на извилистые парижские улицы. «Почему она не зашла ко мне и не рассказала о своём разговоре с Корнелией? Или заходила, но не застала меня дома? Но почему тогда не оставила хотя бы записку?». Мысль о том, что с Эжени что-то случилось, заставляла его терзаться сильнее, чем когда-либо, а вынужденное бездействие сводило с ума. Бросив прощальный взгляд на Париж, Леон развернулся, полный решимости идти к другим детям мушкетёров и во что бы то ни стало разыскать Эжени, и перед глазами его предстал женский силуэт в длинном тёмном платье.

В первые мгновения он с облегчением выдохнул, приняв незваную гостью за Эжени, но потом она шагнула вперёд, лучи заходящего солнца осветили её волосы, вспыхнувшие рыжим, и Леон подумал, что это Луиза де Круаль зачем-то вернулась в Париж. Затем незнакомка сделала ещё шаг, и сын Портоса узнал в ней женщину из дворца, на которую ему указала Эжени.

— Корнелия де Пуиссон! — произнёс он, невольно вздрогнув. — Как вы здесь оказались? Я не слышал, как вы вошли.

— У меня есть свои способы, — она ангельски улыбнулась, взглянув ему прямо в глаза, и Леон понял, что Эжени в своём рассказе не преуменьшила ни красоты Корнелии, ни исходящей от неё опасности. Он покосился в угол, где лежала шпага, и нарочито небрежным тоном спросил:

— Вы открыли дверь шпилькой или использовали магию?

Эти слова произвели больший эффект, чем Леон мог ожидать — Корнелия дёрнулась, как от удара, и поспешно огляделась, будто проверяя, не слышал ли этих слов кто-то посторонний.

— Значит, вы знаете… Конечно, Эжени вам рассказала! Мне-то она ни словом не обмолвилась, что знает мою тайну. Проклятый Венсан перед смертью выболтал всё обо мне!

«Значит, Эжени правильно догадалась, и Корнелия и впрямь владеет магией», — сообразил Леон и прикусил язык, мысленно ругая себя последними словами. Эжени, видимо, не сказала своей собеседнице, что знает о её колдовских способностях, а вот он проболтался, и теперь Корнелия знает, что они знают, что она ведьма.

— Где Эжени? — резко спросил он. — Что вы с ней сделали?

— Ничего, — она была искренне удивлена. — Мы с ней расстались возле церкви, и она заспешила домой в весьма расстроенных чувствах. Не очень-то приятно ей было узнать правду о своём отце!

— Какую правду?

— То, что он разбил мне сердце.

— И только-то? — Леон насмешливо приподнял брови, и Корнелия прожгла его огнём своих ореховых глаз.

— Вы считаете, этого недостаточно, чтобы возненавидеть человека?

— Нам с Эжени встречались мужчины и женщины, совершавшие куда худшие вещи, — пожал плечами Леон, незаметно делая шаг в сторону своей шпаги. — Кстати, вы удивительно откровенны со мной: не скрываете ни связи с отцом Эжени, ни своей колдовской сути. Вы даже не попытались притвориться непонимающей!

— Зачем? — она дёрнула плечом. — Вы всё равно уже знаете правду. Но вы никому об этом не расскажете, ведь если вы обвините знатную и богатую даму в колдовстве, вам не поверят. Вы решите разобраться со мной сами, как с Виктором Туссаком, верно?

— Откуда вы про него знаете? — он нахмурился.

— По Парижу ходит много слухов, — Корнелия снова улыбнулась. — И судя по тому, что я слышала про Туссака, он был сродни мне — нечто большее, чем обычный человек. Но ему привелось, на свою беду, поссориться с детьми мушкетёров, а через какое-то время его нашли мёртвым у подножия собора Нотр-Дам. Немногие найдут связь между этими событиями, но я нашла.

— Вы тоже ничего не докажете, — Леон стиснул челюсти.

— Я и не собираюсь, — она смотрела на него с пугающей безмятежностью, напомнив капитану Туссака, который держался на галерее собора так же легкомысленно и вызывающе. — Я вовсе не хочу ссориться с детьми мушкетёров — как вы прекрасно знаете, они до обидного везучи, а вот их противникам частенько не везёт! Мне нужна Эжени, и только она.

— Что она вам сделала? — Леон взглянул Корнелии прямо в глаза, пытаясь понять, какую игру она затевает, но его нежданная гостья по-прежнему мило улыбалась.

— Ничего. Пока что ничего… если не считать обвинений в отравлении и жалких попыток защитить своих отца и мать. Но она лицом слишком похожа на Матильду, а характером — на Венсана.

— И этого достаточно, чтобы желать ей смерти?

— Для меня — да, — с серьёзным видом кивнула Корнелия, и глаза её вспыхнули. — Но не бойтесь, я передумала её убивать.

— Я вам не верю! — Леон сделал ещё один шаг в сторону.

— Пожалуйста, — она пожала плечами. — Зачем убивать своего врага, если можно забрать у него то, что он любит больше всего на свете?

В голове Леона пронеслась целая вереница мыслей о том, что Эжени любит больше всего на свете. Свой родной замок, окутанный туманами и тайнами? Свои родные края с пологими холмами, тенистыми лесами и быстрыми реками? Своего неутомимого скакуна Ланселота? Своего верного слугу, старого, но крепкого Бомани? Свою служанку, звонкоголосую Сюзанну, луч света в этом мрачном мире? Свою несчастную мать, укрывшуюся от мира в глухом монастыре? Что или кого из них хочет забрать Корнелия?

И лишь поймав её насмешливый взгляд, он понял, что речь идёт о нём самом.

— Похоже, вы переоцениваете любовь Эжени ко мне, — как можно более спокойно произнёс он, делая ещё один шаг по направлению к шпаге. — Могу вас уверить, я для неё — не более, чем приятное развлечение, свои книги и свою бретонскую нечисть она любит куда больше.

— У вас совершенно не получается лгать, — Корнелия поморщилась, как от неприятного запаха. — Я-то видела, как вы танцевали вместе, видела, как она смотрела на вас. Уж влюблённую-то женщину я всегда узнаю!

— Теперь понятно, почему вы так откровенны со мной, — Леон приготовился к решающему броску. — Легко говорить правду человеку, которого не собираешься оставлять в живых, верно?