Чтение онлайн

К вечеру дверь раскрывается и первым кого я вижу за долгое время сна — мой ночной кошмар. Андреас в сером костюме без пиджака, вскидывает брови и осматривает меня. Его тёмные глаза из-под нависших бровей останавливаются на голых ногах, и я морщусь. Да, на меня нацепили бесформенную ночную рубашку.

— Наконец ты в сознании, золотце, — черты его лица смягчаются, и он останавливается на другом краю кровати.

— Молчишь? Тебе нечего мне сказать, Тереза? — он склоняет голову, как делал его племянник. Это раздражает. У меня накопилось столько гневных слов, столько измывательств и криков, что он явно не вышел бы живым из этой комнаты. Я молчу, но смотрю на него уверенно, от чего он быстро раздражается и поджимает губы.

Я не успеваю опомниться, как он хватает меня за щиколотку и через всю кровать притягивает к себе. Я пищу, кричу и машинально бью руками.

— Не трогай, не трогай! — кричу я. Он отпускает меня и нависает, продолжая стоять на полу. Удар приходится на левую щеку. Я распахиваю глаза от боли.

— Я научу тебя правильно разговаривать со мной, дрянная девчонка! У нас достаточно времени на твоё чертово перевоспитание под меня, ты поняла? Мои уроки будут жестоки, тебе вряд ли придутся они по вкусу, но зато ты быстро научишься кивать мне! Отвечай, когда я с тобой разговариваю, — его голос настоящая гроза среди пасмурного неба. Моя губа дрожит, слёзы бегут из глаз по щекам, и я киваю. Киваю часто и быстро, боясь новой волны гнева и боли. Он стискивает мои щёки своими руками и поднимает голову.

— Ты теперь моя. Моя любимая игрушка, моя забава, моя безделушка с красивым лицом. У тебя такая необычная внешность, Тереза. Она настоящая редкость, поэтому ты будешь самым филигранным украшением в моей коллекции. Ты меня слышишь? — спрашивает он и я быстро киваю. Мной владеет страх и борьба за выживание. Я не хочу быть избита и напугана до полусмерти. Я должна всеми возможными способами выжить и выбраться отсюда.

Мы смотрим друг на друга. Он улыбается, я дрожу, а внутри скалюсь, как самое настоящее хищное животное. Я буду податлива снаружи, никогда не сломившись внутри.

Неужели я зашла слишком далеко?

Теперь я знаю, какой ты на самом деле.

Ты так сильно ударил меня,

Что я увидела звёзды.

Кажется, я зашла слишком далеко,

Продала тебе своё сердце.

Когда всё стало таким мрачным?

Я увидела звёзды,

Звёзды.

90 дней, 2160 часов, 129600 минут я была куклой. Марионеткой в руках жестокого кукловода. Игрушкой. Забавной матрёшкой, над психикой которой можно издеваться.

Он ломал меня изо дня в день, показывая искусство своего мира. И я ломалась. У куклы на полке в пыльном шкафу может оторваться рука, или кисть, а может и нога, когда с ней часто играют. Она изнашивается. Ломается. Портится.

Я была частью его жизни.

И снова договора. Контракт. Отказ. Удар. Подпись.

Я жила в его особняке первый месяц, пока мои раны заживали и затягивались. Я даже пыталась нанести себе вред снова, чтобы моё лечение продлевалось, и он не смел использовать меня в своих новых махинациях. А он их замышлял, постоянно. Сидя у камина тёмным вечером с сигарой в руке, он подзывал меня, заставлял рисовать в кресле. Он говорил, столько говорил, что единственное, что я помнила за этот месяц — его голос.

Хриплый, осевший, тяжёлый голос.

А в конце он всегда спрашивал: «Ты меня слышишь?». Я не слышала, но кивала. Всегда кивала, чтобы не чувствовать боли. Это выработалось в привычку. Кивать. Соглашаться. Принимать его сторону.

Я много думала, страдала, готовилась к побегу, изнашивала свой мозг из ночи в ночь. Мне перестали сниться сны, в особенности с вызывающим боль тёмным незнакомцем. Я его возненавидела. Я не хотела ощущать его присутствие даже во сне. Но иногда, глубокой ночью, проснувшись в холодном поту, я смотрела в угол и видела его. Приведение Харриса стояло и наблюдало за мной и это меня успокаивало. Я переворачивалась на бок, не сводя с него взгляда, боясь, что оно исчезнет. Я разглядывала широкие плечи, руки в карманах классических штанов, поблескивающие дорогие часы и глаза. Его голубые ледяные глаза, наблюдающие за мной.

— Хоть ты и предатель, побудь со мной, — шепчу я и всегда засыпаю.

Когда я полностью исцелилась, я стала прислушиваться к рассказам Андреаса и была шокирована множеством того, что услышала. Это были рассказы из прошлого, настоящего и планов на будущее. Он говорил, курил и смотрел за тлеющим огоньком камина.

— Я ненавидел Томаса. Идеального младшего брата. Интеллигентный, умный, с идеальными манерами. Он был ярким представителем семьи Райт. Нашей золотой монетой, которой так гордилась семья. А я, — он хмыкнул и сбросил пепел сигареты в стеклянную пепельницу с гравировкой из золота. Он любил золото, любил блестящее и мои волосы…

— Я был отбросом в собственной семье. Пил, курил, бродил, возвращался домой ночью и расстраивал маму, — закончил он и его кулак сжался на подлокотнике кресла. Я сглотнула, продолжая рисовать большой костёр. Костёр дымил и тлел. Он сгорал.

— Он нашёл красавицу жену, родил первенца, любимого внука. Я был старшим, но Томас стал примером, — с гневом в голосе проговорил Андреас. И ты решил всё разрушить, больной ублюдок. Разрушить семью родного брата, морально сломать племянника и держать в плену жену брата. Из-за недостатка любви, ты разрушил столько жизней… Я оторвала карандаш от бумаги и сжала зубы, ненавистно смотря на расслабленную фигуру Андреаса. Карандаш бы идеально смотрелся в его глазу.

— Ты слышишь меня? — спросил он и медленно повернулся ко мне. Я быстро заморгала и молча кивнула. Чёрт. Если бы он увидел ненависть в моих глазах, я бы не проснулась следующим утром.

На второй месяц Андреас вывел меня в свет. Это была частная игра в покер с влиятельными коллегами. Мы, любовницы, сидели в углу и изредка подходили к своим мужчинам, чтобы оставить подбадривающий поцелуй. Я никогда не целовала Андреаса. Он добился от меня короткого поглаживания плеча и руки. Я должна была убедить всех в наших отношениях. Между нами был договор, он не смел прикасаться ко мне, хотеть и желать меня, а я в ответ выполню любой его приказ, буду примерно показывать всем какая между нами любовь. И на удивление, за отведенное мне время в его доме, он ни разу не ослушался договора.

У меня столько раз трепетало сердце, когда дверь в подпольную комнату открывалась и показывалась одинокая фигура мужчины. Я всегда надеялся увидеть голубые глаза, но видела лишь разочарование. Мне не разрешено было разговаривать, лишь кивать и улыбаться всем глупым разговорам девушек.

«Одно слово — три равносильных удара». Они не стоили моей боли.

В этом же месяце я заметила, что перестала рисовать. Идеи не приходили в мою голову текущим потоком. В голове было пусто. Затишье. Молчание. Боль.