Страсть тайная. Тютчев
Шрифт:
Господи, какая же тайна скрыта в человеке, какой внутренний голос подсказывает ему ту высокую ноту, тот волшебный настрой, которые одни лишь в состоянии превратить, казалось бы, самые обычные слова в божественную музыку!
Отец опустился в кресло и уронил голову.
«Вот сейчас, вот в это самое мгновение произойдёт чудо — родится фраза. Какая она будет, с каким первым словом? Ну, папа, дорогой и любимый, что же вы медлите? Ведь я — вся внимание. Я уже несказанно счастлива, ожидая, что первая, самая первая услышу ваши стихи...»
Тютчев чуть выпрямился и, будто заслоняясь от света, падавшего от окна, прикрыл ладонью глаза.
Утихла биза... Легче дышит Лазурный сонм женевских вод — И лодка вновь по ним плывёт, И снова лебедь их колышет.«Вот оно, начало», — радостно подумала Мари и тут же занесла на бумагу всю строфу. Слова были такие осязаемые, точные, что каждая примета Женевского озера выступила вдруг отчётливо и зримо.
Сколько раз она сама любовалась и гладью вод, и чудным, прозрачным днём, но разве смогла бы высказать своё впечатление так просто и в то же время так сильно, как отец?
А Тютчев продолжал:
Весь день, как летом, солнце греет, Деревья блещут пестротой, И воздух ласковой волной Их пышность ветхую лелеет. А там, в торжественном покое, Разоблачённая с утра, Сияет Белая гора, Как откровенье неземное.Мари отложила перо, чтобы продлить наслаждение, вызванное только что произнесённым папа.
«Сияет Белая гора, как откровенье неземное...» — повторила она про себя последние строки. Но отец уже диктовал дальше:
Здесь сердце так бы всё забыло, Забыло б муку всю свою, Когда бы там — в родном краю — Одной могилой меньше было...Перо быстро занесло на листок все три строки, но остановилось перед четвёртой, последней.
«Как он сказал? О какой могиле?» — всё существо Мари напряглось, кровь, казалось, отхлынула от сердца.
— Папа, дорогой? Вы это о чём, о чём? — бросилась она к отцу и обняла его.
Пальцы её вдруг почувствовали, как вздрогнули угловатые, костистые плечи отца, и его щека прижалась к её руке. И тут же из его горла вырвались хриплые рыдания.
Мари хотела вскрикнуть, позвать на помощь, но что-то её остановило, и она сама подала отцу воды.
— Успокойтесь, ради Бога, успокойтесь! — продолжала она уговаривать отца и помогла ему лечь на диван. Но её внезапно пронизал озноб, потом жар прилил к щекам.
«Что со мной? — подумала она. — Нет, не со мной — с папа. У него какое-то горе, большое несчастье. Но с кем несчастье, о чьей могиле он говорил? Все наши здоровы, все живы... Так что же случилось, что?.. Папа никогда не сочиняет стихов о том, что не касается его, не проходит через его душу. Значит, что-то стряслось. Но что?..»
Она быстро накинула на плечи пальто и вышла из дома. Лицо её горело.
«Какая же тайна мучает отца и кто ему в состоянии помочь?»
7
В Ниццу прибыл русский императорский двор.
А спустя некоторое время на рейде Виллафранки, близ Ниццы, бросила якоря русская броненосная эскадра. Военным кораблям, до этого крейсировавшим возле Ионических островов, был отдан приказ идти к месту пребывания императора Александра Второго.
Царская семья прибыла в Ниццу из Дании. Там состоялась помолвка русского цесаревича Николая с датской принцессой Дагмарой.
Мари ещё дома, в Петербурге, много слышала от Анны об императорском дворе, поскольку сестра сначала была фрейлиной великой княгини, нынешней императрицы, а затем воспитательницей её дочери Марии.
Наследник российского престола — необыкновенно красивый, даже женственный — влюбился в датскую принцессу горячо и пылко с первого же вечера, когда был ей представлен. Человеком он был скорее мягким по характеру, во всяком случае, лишённым гордости, но в то же время по натуре неглубоким, не очень способным к чувствам подлинным и размышлениям серьёзным.
Но императрица Мария Александровна хотела дать старшему сыну самое блестящее образование. Не случайно в число учителей сына она включила даже Кавелина, друга Герцена. Однако учение наследник одолевал туго. И не только плохо успевал в области науки — оказался, в отличие от многих Романовых, никудышным фронтовиком. Однажды на параде в Петергофе он перепутал команды и допустил ошибку в перестроении войск, за что император громко, не стесняясь свиты, сделал сыну грубый выговор: «Даже этому не можешь научиться!»
Однако ни будущих, ни настоящих царей, как известно, не выбирают. Разделять же торжества царской семьи — обязанность всех придворных. Вот почему помолвка и дальнейшее путешествие царствующих особ собрали за границей весь двор.
После торжественных празднеств можно было бы возвращаться домой, под петербургское небо, но врачи нашли здоровье русской императрицы Марии Александровны расстроенным и посоветовали провести зиму в тёплом климате.
Выбор пал на Ниццу. Император Наполеон Третий, узнав о решении русского двора остановиться на зиму на его, французской земле, предоставил в распоряжение Марии Александровны собственную яхту «Орел». А вскоре и сам явился в город, чтобы лично засвидетельствовать свои чувства. Затем императоры отбыли — Наполеон Третий к себе в Париж, Александр Второй в Петербург, а русский двор во французском городе зажил своею обычной дворцовой жизнью.
Для Тютчевых прибытие царской фамилии означало возможность вновь соединиться почти всей семьёй. С царским двором приехали Анна и Дарья.
Анна сразу же отметила в семье обстановку уныния и тревоги. Это было то состояние, которое она не раз подмечала и дома, в Петербурге.
Атмосфера семьи во многом определялась характером отца, и Анна поразительно тонко понимала всю сложность и противоречивость его натуры.
Минуло лишь несколько дней, как сёстры встретились. Одна из них что-то знала об отце и потому сама прислала Эрнестине Фёдоровне, своей мачехе, «таинственное письмо». Другая лишь терялась в догадках. Но вот 16 ноября Мари запишет в дневнике: «Гуляла с Анной тет-а-тет... Вообще, сколько грустного на белом свете!..»
В тот день сёстры вышли в сад. Пьянил тонкий аромат увядающей листвы, морской ветер был сырым и колким. Мари сунула покрасневшие пальцы в рукава пальто и поёжилась:
— Анна, ты представить не можешь, какая я мерзлячка! Целыми днями только и дрогну...
Анна и теперь, в свои тридцать пять лет, изъяснялась по-русски нечисто. Идо неё не совсем дошли эти типично русские слова — «мерзлячка» и «дрогну». Она только слегка улыбнулась сестре, но тут же её широкое, с волевым подбородком лицо стало серьёзным.