Стрела Голявкина
Шрифт:
Дело в том, что он пишет по утрам, лежа в кровати, подложив под бумагу какую-либо книгу в твердой обложке. Когда я уходила, он писал на польской книжке Ю. Словацкого "О Яне, что сапоги тачал собакам". Небось всю книжку испортил. Напишет - и листки под кровать опускает, и книжку, на которой пишет, туда же, и карандаш, и оставшуюся чистую бумагу. Зевает и снова засыпает. Оттого мы часто спали на отдельных кроватях. А когда встанет, часу во втором дня, поднимать ничего не торопится. Таким образом все у него остается под рукой. Но под кроватью. Дальше хода нет. Все валяется, пока я не примусь разбирать завалы. Отпечатаю. И тогда начинается "отделочная" работа. По сто раз перепечатывать приходится...
– Пойдем пива выпьем, - говорит он.
– Иди один. Мне некогда. У меня дел полно. А ты иди, иди, попей пивка, развеселись, разгуляйся.
– А ты? Никуда не удерешь?
– Хватит меня контролировать! Удеру - не удеру, хватит...
Соблазн выпить пивка перевешивает, и он идет в пивную. Я смотрю вслед. Пальто из итальянского ратина, которое было "справлено" перед моим уходом, потерлось на полах и на рукавах, на сгибе локтей вытертые тусклые заломы, будто он полгода ходил руки в карманы, не раздеваясь.
Я вздыхаю и бегу дальше - в паспортный стол, в отделение милиции, в железнодорожную кассу - все в разных концах города. Меня с пути не свернешь. Надо скорее завершать хлопоты - меня ждут дальние края...
3
Возвращаюсь к маме - кроме нее, никого дома нет.
– Где сын?
– спрашиваю.
– ОН пришел и увел сына к вам домой.
– Мать смотрит на меня с тревогой.
Я начинаю беспокоиться, раздумываю, что теперь делать.
Сын звонит по телефону:
– Алло, мама, я тут, дома, у папы... Отец меня не отпускает. Приезжай за мной.
– Пусть он сам проводит тебя.
– Он не хочет.
– А я не хочу туда ехать!
– И что же делать? Я не знаю...
– Ты ел там что-нибудь? Тебя ведь кормить надо.
– Тут нечего...
– Ну ладно... Я сейчас приеду...
– Приезжай быстрее!..
4
ОН впускает меня в квартиру, запирает дверь на ключ и ведет прямо к кухонному столу. Линолеум на кухне до черноты затерт сапогами всевозможных приятелей. А на столе и ветчина, и виноград, соки... Ах, лукавый мальчишка, заманил меня! Что, уже переметнулся на отцовскую сторону? Сидит за столом, трескает виноград. А мне по телефону говорил трагическим голосом. Каков фрукт!..
– Посиди с нами, - говорит его отец.
А сын примирительным тоном начинает меня уговаривать:
– Я не хочу уезжать отсюда...
– Я вижу, вы хорошо спелись. Ты хочешь остаться с отцом? Водку будешь с ним пить? Не спать ночами?
– Я не буду пить, - врет отец.
– Так я тебе и поверила!
– говорю.
– Давай вместе не уезжать, - говорит сын.
– Это невозможно! Билеты куплены.
– А по-моему, вполне возможно, - говорит отец.
И весь такой смирный, добродушный, хозяйственный, ведет меня в ванную комнату, где показывает зеркало во всю стену со стеклянной полочкой.
– Ты сам сделал? Неужели сам? Что-то не верится...
– Какая разница, сам или не сам...
– Значит, не сам.
– Борька Ручкан посоветовал: сделай, говорит, что-нибудь, чтобы ей было приятно вернуться.
Для моего мужа сделать что-нибудь по дому было настоящим подвигом.
А он выходит на минутку и вносит чемодан, залепленный наклейками разных отелей зарубежных стран, куда ему приходилось ездить по литературным делам. Ничего особенного наклейки не значили, просто модно было их лепить - и все. Щелкает замками и открывает крышку. В чемодане целый ворох красивых женских вещей. Там лежат косыночки, шарфики, кружевные штанишки и рубашечки, легкие платьица и халатики, чулочки, колготочки, туфельки с каблучками и без, и еще, и еще...
– Что это?
– Это тебе.
– Зачем?
– Просто так.
– На это тебя тоже Ручкан надоумил?
– Сам додумался.
– Вряд ли это все мне, - говорю.
– Наверно, предназначалось кому-то другому.
Ревнивое чувство неожиданно подкатывает комком к горлу. Я закрываю чемодан и отворачиваюсь. Мне совершенно неохота выяснять, что было без меня: что могло быть, то и было.
– Тебе все это, и никому другому.
– Мне не надо!
– Почему?
– Он озадачен и растерян.
– Ты хочешь подкупить меня такими мелочами?
– Я просто хочу тебе что-нибудь подарить.
– Спасибо, не надо. Мне некогда, я пойду. Куда сын делся, не пойму...
Мы нашли его крепко спящим в своей пропитанной многомесячной пылью кровати. Он устал: дальняя дорога была утомительна, и день оказался для него беспокойным.
– Мне не безразлично, что он улегся в грязную постель. Еще заболеет, говорю.
– Тише, тише! Не буди! Постель не грязная. Только раз на ней спал один парень, но он лежал поверх одеяла.
Представляю, сколько парней топталось тут без меня, везде столько грязи...
– Его теперь не поднимешь, - досадую я.
– Подожди, когда проснется.
Мы оставили спящего малыша и вошли в комнату, которая была для нас рабочим кабинетом, спальней, гостиной, мастерской - чем угодно. Стены в картинах, развешанных мной. На всем пыль, заброшенность, серость. Стол не тронут с тех пор, как я от него ушла.
– Что же ты не убираешь место, где живешь, как неудачник какой? Ты ведь талантливый человек. Если можешь написать картины, убрать грязь под ногами ничего не стоит, и надо обязательно это делать!
– Да ерунда!
– Ты просто лентяй! В твоей постели заведутся клопы, блохи, вши и сожрут тебя с головой...
Я достала чистое постельное белье из шкафа, которое когда-то оставила на верхней полке, где оно лежало нетронутое, и перестелила постель. Снятого белья набрался ворох, а корзина в ванной под умывальником была давно заполнена до отказа. Я велела ему завтра же отнести белье в прачечную, совершенно не веря, что он послушается. Ну как хочет!
Я приняла душ, посмотрелась в новое прекрасное зеркало. Блаженная теплая вода стекала с плеча, словно со спелого яблока.
Провинция ходит в общественную баню два раза в неделю, а тут с утра до вечера можно принимать душ...
Он уложил меня в чистую постель рядом с собой.
– Имей в виду, - однако сказала я строго, очень строго, - если мне что не понравится, я уйду навсегда!
– И я больше тебя не увижу?
– засмеялся он, видимо, вспомнив свою мать, которая часто так говорила, но никогда никуда не уходила.
– Кроме шуток! Ты больше меня никогда не увидишь...
Он меня победил - ловушка захлопнулась. А когда унес все-таки в стирку свое белье - будто навесил на ловушку замок.