Чтение онлайн

– А как поживает Голявкин?

– Ходит по квартире, как страшила. Моется, ест, садится в кресло и смотрит телевизор до упора. "Что ты все сидишь?" - скажу ему. Он отвечает: "Я три часа ходил! Устал!" Все. Больше ничего сейчас не делает.

– Я тут на днях рассказ написал, - хвастает Конецкий.

– Голявкин считает: нет никакого толку теперь в рассказах. Не такое простое дело - рассказы писать в нашем возрасте, нужно столько внутренней силы, где ее взять! Он успокоился и просто отдыхает.

– Я почти так же, - говорит Конецкий.

Но капитан Конецкий ни в какую не хочет сдаваться, я вижу по нему: он будет накручивать книгу за книгой, до изнеможения и старости изводить жену беспросветной работой за компьютером, благо у нее есть склонность к литературе, но не согласится с тем, что пора кончать...

5

Больше задерживаться нельзя, я бегу на пресс-конференцию, там мне надо поймать другого автора, книгу которого я тоже редактирую в данный момент. Мне нужен Валерий Попов. У меня к нему вопросы по поводу одного его рассказа. Надо, чтобы он добавил туда несколько недостающих, как мне представляется, фраз.

Перед телекамерами и микрофонами сидят за столом короли литературного момента: Гранин, Штемлер, Цветков, Попов. Я тихонько жду конца пресс-конференции. Поймать Попова непросто: он необычайно подвижен, ежеминутно ускользает, словно ртуть. Но я его настигаю.

– Рассказ можно выбросить!
– тут же говорит Попов. Ему неохота возиться. Он хочет от меня отвязаться.

– Выбросить проще всего, - не соглашаюсь я.
– Но рассказ хороший, жалко.

– Ладно, пойдем в ПЕН-клуб, там есть свободная комната.

Наконец начался толковый разговор по поводу сборника и рассказа. И тут же в комнату заглядывают Штемлер и Цветков - что, мол, они тут вдвоем могут делать? Зашли, посмотрели, прошлись туда-сюда и, разочарованные, вышли. Сексуальных моментов не заметили, а интеллектуальные не так интересны...

Рассказ, кажется, получается: вмещает протяженный отрезок жизни, грустное настроение. Там, где другой заполняет книжными оборотами абзацы, страницы, Валерию Попову хватает пары слов, и речь летит, словно под парусами - современный, разговорный, живой язык. Метафоры, словосочетания взрывают бывшие в употреблении штампы. Анекдотический юмор, анекдот во фразе, в абзаце, в главе, по поводу общеупотребительных, старых, засаленных выражений, жизнь - анекдот, повествование в форме анекдотов. При этом содержание приобретает удивительную объемность. Сленг, жаргон бывают весьма выразительны. Ничего не разрушается, наоборот, создается живая картина современной бурлящей жизни и расширяются рамки устоявшегося сознания. Пародия настолько всепроникающа, что кажется: конец всему, что было, истории, идеологии, загранице, революции, любому политическому режиму, пресловутой классической литературе, ленинизму, сталинизму, конспиративным охранным службам... Все подорвано иронией, пародией, абсурдом - арсенал языковых штампов, принятых в житейском обиходе и в сфере искусства. После Попова придется создавать новые словосочетания для всего, что есть и будет...

В итоге прихожу домой в восемь вечера, отработав сегодня больше одиннадцати часов. От беготни по городу болят ноги. Весь день почти ничего не ела, некогда было, и теперь, накрошив в тарелку чеснока, с жадностью ем вчерашний суп с толстым ломтем черного хлеба...

6

– Привет!
– говорит Штемлер.

– Привет! Ты куда?
– приостанавливает Голявкин его галоп.

– Не куда, а откуда. Месяц в Израиле был.

– Расскажи про Израиль: будет война?

– Израиль - маленькая, но великая, мощная страна. Она побьет всех арабов. Только правительство сдерживает.

– А если будет большая война? Постой...

– Я не спешу: у меня еще семь минут...

И, чтобы простак не задавал вопросов со своей природной прямотой и не ловил что-нибудь между слов неповоротливыми мозгами домоседа, тут же, немедленно надо сделать ему приятное.

– Мы же с тобой бакинцы!
– говорит Штемлер.
– Тебя я знаю с пяти-семилетнего возраста. Мы с тобой учились в одной школе: в восьмой, потом в сто тридцать четвертой...

– Я учился в шестой школе, - говорит Голявкин.
– Потом в другой...

– Восьмая и сто тридцать четвертая были объединены одним двором. В Питере я, наверно, самый старый человек, который тебя знает. Ты был крепкий мальчишка, которому все завидовали. Ты же был боксер.

– В школе я не был боксером...

– Все равно: ты был драчун. Очень суровый на вид, мало смеялся. Я никогда бы не подумал, что из такого комодообразного мальчика, коренастого, крепкого, получится утонченный, недетский и в то же время детский юморист. Твои книжки не только для детей, но больше для взрослых. Кто-то его просветил о достоинствах голявкинской прозы.
– И ты был моим дворовым кумиром. Хотя ты меня, может, и не знал, я был младше. Потом я приехал в Петербург: Витя Голявкин тут бог! Все тебя знают, со всеми ты сидишь в писательском ресторанчике... Ты яркий представитель литературы, и вообще человек яркий, и художник яркий, картины у тебя яркие...

– Перепуталось, - говорит Голявкин.
– О живописи сложно говорить. О себе расскажи.

– Что я о себе буду рассказывать? Ты обо мне говори. Живу я один. Всю семью раскидал. Ни в чем не нуждаюсь. Вчера сам себе обед готовил. Прекрасно живу!

– Что же теперь?

– Поеду в Америку месяца на четыре: у меня там дочка, жена. Вот так жизнь идет...

– Ты великолепно выглядишь! Молодец! Здорово живешь!
– восхищается Голявкин. Как раз то, что от него требовалось услыхать, - дипломатия сработала верно.

– Держись! Пиши!
– ободряюще говорит Штемлер. Отметился. Поставил мнимую галочку встреч.

Семь с половиной минут кончились.

Еще раз едва "пометил взглядом", переключил внимание и смотрит уже туда, куда понесется дальше галопом, - в Москву, в Америку, в литературу...

Оба расстались довольные.

Но Голявкин стоит на месте все же с озадаченным видом. Он так и не понял: началась уже четвертая мировая война (третья была холодная) или только готовится?

Кого бы еще случайно встретить, как следует расспросить, обсудить, поговорить?..

Так я представляю случайную встречу со Штемлером. Я люблю его уже за то, что с ним не засидишься, и за то, что у него всегда такой вид, будто он знает о чем-то никому не ведомом, о чем никогда не скажет. Я люблю его и потому, что стиль его жизни совсем не такой, как у меня. Он целенаправленно освобождал себя от родственной и социальной зависимости и наконец отвоевал полную волю: куда хочу - туда лечу, что захочу - то получу... А мне из комплекса семейной зависимости не выползти даже на время - не хватит жесткости...

7

Голявкина все еще нет нет дома - вот плохо.

Шутливо интересуется сын:

– А где этот... тот... который всегда?

– Вовсе не всегда.

– Ну теперь вроде должен быть всегда?

– С утра унес свое белье и до сих пор стирает. Не знаю где... Он нужен тебе? Ты его ждешь?

– Жду.

– Жди сильнее - придет скорее.

– Может, он с КЕМ-то полоскает свое белье?

– Вот и я думаю и с КЕМ - гадаю.

Уж не встретил ли он Виктора Курочкина? Тогда беда, скоро не жди. Их запросто может занести к одной из тех представительных дам, с которыми Курочкин постоянно водит дружбу. Он читает им наизусть стихи, всего "Евгения Онегина", но дамы, кажется, все равно потешаются над его якобы недостаточной интеллигентностью. Курочкин вышел из глухой российской деревни и всему учился сам. Он участвовал в форсировании Днепра, Одера, освобождал Украину, Польшу в качестве командира самоходной установки. Отсюда и повести "На войне как на войне" и "Железный дождь" - одни из лучших художественных произведений о Великой Отечественной. В его книгах бьет чистый языковый родник. Все у него пережито, наблюдено, юмор и ирония незлобивые, а герои симпатичные и трогательные.