Чтение онлайн

Это было любопытно, но не слишком-то убедительно: может быть, Савостьянов как зав. отделением просто гонял в свое время этого шаромыгу?

Гораздо достоверней был вид Савостьянова. Куда девалась бравость и победительная повадка? Где были спортивная фигура, упругий шаг, развернутые плечи?

Савостьянов брел походкой очень усталого человека. Если человек день и ночь думает об одном, он ходит именно так: плоскостопо, глаза устремив долу, медленно и трудно, будто по грудь в воде.

Павел, не стесняясь, упивался злорадством, которое вспыхнуло в нем при виде этого полинявшего супермена. Он уже знал: перед ним человек, который будет делать ошибки — одна за другой — пока не разоблачит себя окончательно! Если бы его спросили сейчас, почему он так считает, он не смог бы, пожалуй, внятно ответить, но он уже знал.

— Написали? — Он взял лист из рук все еще размышляющего над текстом экскаваторщика. Бегло прочитал.

— Вот здесь… — Он указал пальцем. — Напишите то, о чем вы говорили мне утром. «На рассвете возле ворот я видел человека, который, как мне показалось… как мне показалось,» — подчеркнул Павел.

Косых вдруг ухмыльнулся добрейшим образом и сказал:

— Да не показалось мне, а, точно, он! Я человек обидчивый, но, жена правильно говорит, отходчивый. Пиши, едрит-твою-качель, «этого человека я видел сегодня утром…» Глазки-то я, конечно, прижмурил там, в бараке, но малость разглядел его.

— Нет уж, мил-человек, пишите сами. И подписаться не забудьте. Неужели скрыли бы, — изумился вдруг Павел, — Александр Данилович? А вдруг это он — точно так же, как вас — эту девочку ударил?

Косых опять напустил на себя непроницаемо-обиженный вид.

— Это уж мое дело. «Скрыл — не скрыл». Много я от вас наскрывал? Топор, и тот вернул. А он мне аккурат уголь колоть пригодился бы. «Скры-ыл!»

— Ладно! — засмеялся Павел. — Поймаю злодея, куплю вам точно такой же топорик, как беззаветно пострадавшему в борьбе с уголовным элементом. Согласны?

Косых приободрился, но ответил непонятно:

— На купило кошка наступила. А то я не знаю?

Кессиди начал разговор странно:

— Я передумал, Пал Николаич: «три звездочки» и один лимон за информацию, которая стоит по меньшей мере девяти звезд?!. Мой дедушка — известный одесский негоциант — перевернется в гробу, когда услышит о такой неслыханно глупой сделке своего внука! Ты меня понимаешь?

Павел его понимал. Ребятки Кессиди принесли в клюве такую, видимо, информацию, которую просто, без этакого вот невинного мучительства, и отдавать-то было жаль. Он терпеливо хмыкал в трубку.

— Ну ладно! — сказал, наконец, Кессиди. — Слушай. Провоторов Сергей Герасимович. 54 года. Судим. 103 статья. До мая этого года — истопник прачечной железнодорожной больницы.

— Погоди! Он же, считай, однорукий?

— А ты найди двурукого на такую работу. Он и одной, говорят, прекрасно справлялся. Если поспоришь с ним на бутылку, он тебе пятак пальцами сомнет. Артист оригинального жанра.

— Уволился?

— По собственному желанию. Очень неожиданно. Личность, одним словом, темноватая. Местные товарищи давненько к нему присматриваются. Проживает по адресу: Путейский проезд, 22, квартира 19. До переезда — если тебя, конечно, интересует эта крохотная деталь — проживал по адресу: Красногвардейская, 24-а, комната 8. Но это, я думаю, тебя совершенно не интересует?

Вот оно, то жемчужное зерно, которое принесли в клюве птенцы гнезда Кессиди!

— Ты прав. Меня это совершенно не интересует. Но повтори, пожалуйста, номер комнаты. Твои шустрики не напутали? Комната восемь?

— Именно. Восемь.

— Уговорил, — сказал Павел в трубку. — Шести звездочек твоя информация стоит. Но — один лимон, и ни одним лимоном больше! У меня здесь не субтропики.

— Вот жмот, — сказали на другом конце провода и засмеялись.

Кто-то из сотрудников Кессиди, видимо, слушал по параллельному аппарату — невтерпеж было узнать, как отреагирует Павел на столь ценную информацию. «Профессиональная гордость, — подумал Павел, — зря я не поахал как следует — им было бы приятно». Потому что было от чего ахать: в комнате восемь жил Симбирцев. Именно там нашли Ксану.

Он, видно, основательно был озадачен новым появлением Симбирцева в этом деле. Должно быть, именно поэтому, когда вошел в кабинет Савостьянова, очень уж бодрым голосом брякнул: — Ну, как мои раковые делишки? — хотя в планах его вовсе не было намерения атаковать.

Савостьянов взглянул на него с неприкрытым удивлением.

— Очень рад, — сказал он с небольшим усилием и добавил: — …видеть вас в нормальном настроении.

— А я так подумал, — все в том же развеселом тоне заговорил Павел, усаживаясь возле стола, — зачем себя раньше смерти хоронить? Ничего ведь не известно, правда? А медицина — дело темное, не в обиду вам будь сказано. Разве не бывает случаев ошибочных диагнозов? Бывает! Так что я решил еще пожить!

— Похвальное желание, — хмуро улыбнулся Савостьянов.

Он с трудом выходил из того состояния глубокой и безнадежной задумчивости, в котором — это по нему было видно — находился до прихода Павла.

— А медицина, вы правы, дело темное. Тем более, что ничего определенного, заметьте, я вам не говорил, — неожиданно закончил он.

— Я заметил. Вы просто очень-очень осторожно высказали некое предположение.

Савостьянов кратко взглянул ему в глаза.

Взгляд был без страха. Он крепко держался на ногах.

— А как же иначе? Пока не готовы анализы, ни один добросовестный врач… Я и то, признаться, пожалел о сказанном, когда увидел вашу реакцию. Этого не следовало говорить.

Павел согласился:

— Я уже говорил, что жутко мнительный. После ваших слов, да что говорить? Поверьте, даже о делах не мог думать!

— «Даже о делах!» — скептически улыбнулся Савостьянов. — Вы что же, всегда о делах думаете? И днем, и ночью; и на работе, и в постели?

Последнее слово было слегка подчеркнуто.

«Ага, — подумал Павел, — вот для чего тебе Валентина была нужна. Ну и путаник: теперь уже и ревность решил приплести?»

— «И днем, и ночью, и в дождь, и в метель, всегда стоит на страже синяя шинель!» Такой стишок был в нашей замечательной стенгазете.

Савостьянов хмыкнул — казалось, с удовлетворением.

— Вот даже сейчас, — не в силах остановиться, несся Павел. — Стою у окошка, поджидаю вас. И думаю о чем? О том, что вы мне солгали. Да-да, солгали!

Савостьянов чуть вздрогнул и посмотрел в упор: «Что? Война объявлена?»

— …Говорили, что никогда не ходите по Красногвардейской улице, даже не знаете, что это за улица, а сами преспокойным образом шагаете именно по Красногвардейской.

Савостьянов хорошо, очень хорошо изобразил удивление.

— Эта улица, что рядом с больницей, и есть Красногвардейская? Извините. Тогда я скажу иначе: я всегда хожу по улице Красногвардейской. Удовлетворены?

— Отчасти, — сказал Павел.

У него не было чувства, что он совершает ошибку, но не было и уверенности в целесообразности устраивать этот допрос именно сейчас.