Чтение онлайн

— Так и было.

— А ведь, согласитесь, все могло происходить совсем не так, как вы рассказываете. Ну, например, вы выстрелили сначала в Игумнова, а потом, когда догадались, что Савостьянов видел это, убили и его, когда он поспешил к остальным рассказать об увиденном?

Боголюбов рассердился:

— Я сказал вам, как именно было дело!

— Я хочу, чтобы вы ясно понимали: в сложившейся ситуации ваши слова имеют весьма малый вес. Могло быть и так и этак…

— Но Павел-то! — вскричал тут Боголюбов. — Он же не убит! Или вы и ему уже не верите?

Коля Кручинин в задумчивости сказал:

— Ему-то мы верим…

И печально умолк.

Потому что вдруг прозрел: это дело, такое чистенькое дело, которое он из престижа с превеликим трудом вырвал из рук других, более поворотливых сослуживцев, это «чистое дело» может кончиться для него отнюдь не триумфально, о, совсем не триумфально.

Покуда молчит, как проклятый, Павел Николаевич Игумнов.

А тот — молчал.

От кусков ткани, ворвавшихся вместе с жаканом в плечо, началось заражение крови. Павел, не успев прийти в себя от большой кровопотери, поплыл в беспамятстве уже по другой причине: температурная кривая на графике у его изголовья плясала вокруг цифры «сорок один».

И вот он молчал.

В вестибюле его любимого управления красовался художественно выполненный плакат, призывающий всех обладателей второй группы явиться в комитет комсомола. Пришло двенадцать человек (как показала проведенная кем-то любопытным проверка, пришли все).

Однако Павел вел себя на одре скверно. Даже несмотря на то, что в комитет ВЛКСМ приходил сам Мустафа Иванович, с торжественной скромностью занесший и себя в списки.

Не спешил старший следователь Игумнов определяться. Вот уже вторые сутки обретался где-то на зыбком рубеже между жизнью и смертью. И даже супруга его Валя отдежурила, как миленькая, свои три часа возле койки мужа.

(«Вы знаете, — сказали ей по телефону, но не из больницы, — будет лучше, если вы побудете рядом…»)

Ну, а Витя Макеев торчал в виларовском совхозе, прояснял связи Химика.

Письмо на его имя преспокойно возлежало под календарем на столе: «Виктору Макееву — лично!» И, будучи человеком работящим, он не собирался возвращаться в Н., пока не расплетет всю хитроумную систему похищения опия и переработки его в морфин.

Чтобы Пал Николаич, выслушав его, не стал иронизировать, а просто — заулыбался бы и похвалил…

И из Москвы еще ничего не было.

И Павел лежал. Лежал как — не приведи, Господи! — мертвый.

— …я же говорю вам: сделал только один выстрел! После того, как Савостьянов по Павлу — два. Гильзы я отдал Караулову. Нашли мы эти гильзы вместе с Жориком — фамилии не помню — шофером.

— Свои гильзы вы тоже отдали?

— Нет. Но вы можете отыскать их, если пошлете кого-нибудь на место происшествия.

— Не беспокойтесь, уже отыскали. Но вы сказали «ИХ». А минуту назад говорили, что сделали всего лишь один выстрел. Как вас изволите понять?

— Извольте понять так, что вы, Коля Кручинин — дурак! Неужели ты подозреваешь меня в том, что я хотел убить и Павла и Савостьянова?

— Неважно, что я думаю. Важно, чтоб вы поняли: подобное отношение к лицам, ведущим следствие, не может идти вам на пользу. Вы оскорбляете их вместо того, чтобы говорить правду.

— Я говорю только правду… — изможденно вздохнул Боголюбов. — Я только и делаю всю жизнь, что говорю правду. «Правду и одну только правду!» В Савостьянова я стрелял один раз — это правда, черт тебя подери! А потом, чтобы к Павлу подоспела помощь, я стал стрелять в воздух. Раза три или четыре.

— А ты думаешь, на гильзах написано: в воздух был выстрел или в человека?

Боголюбов оторопел.

Разверзлись вдруг перед ним казуистические преисподнии судопроизводства. «И не докажешь ведь!» И побелел вдруг, и осунулся…

И тут — странное с ним случилось. Онемел. Напрочь.

— Что вы имеете еще сказать следствию? — спрашивал Кручинин.

Боголюбов глядел на него расширенными глазами и… молчал.

— Я по-прежнему хочу спросить у вас лишь одно: почему вы убили Савостьянова? — вопрошал Кручинин.

Боголюбов молчал.

…И было так — как в сказке — три дня и три ночи.

А потом — как в хорошей сказке — появился некто Виктор Макеев с письмом в руке: случайно заехал в управление, случайно увидел письмо, вскрыл, прочитал, прискакал к Кручиниу.

— Где Пал Николаич? — вскричал он, ворвавшись в кабинет. — Вот от него письмо! Где Пал Николаич?

Ему указали, где Павел Николаевич, а письмо стали читать. Читать не раз, и не два, и не три — не как в сказке.

«У меня маловато времени, Витя. Поэтому — кратко и без эмоций.

Помнишь, я тебе рассказывал о деле, имевшем быть на Красногвардейской, 24-а? Наверное, помнишь, потому как даже невооруженному мудростью глазу было видно, как ты несколько струхнул там.

(Это, кстати, в порядке вещей, поскольку доказано, что мы люди и ничто человеческое нам не чуждо. Особенно по первому разу.)

Так вот — это самое дело.

По некоторым обстоятельствам, о которых я, может быть, рассказать успею, я в этом деле участвовать, видимо, не смогу. Поэтому, прочитав то, что я написал тебе, и намотав все на ус, ты передай письмо людям, которые будут заниматься „Делом Мартыновой“ — когда убедишься, что я по каким-то обстоятельствам, не принимаю участия в разбирательстве.

Я не могу тебе с определенностью сказать, что это за обстоятельства. Может быть, побаиваюсь — перед собой. Дело в том, что я нашел убийцу той девочки — Мартыновой. Он — Провоторов, действительно убил ее — ударом кулака в переносье. Но — в чем и суть! — не он главный убийца. А вот Главного-то я, как ни стыдно в этом признаться, за руки так и не смог схватить.

Я, видимо, доказал, что он — подлец. Человек, не достойный занимать врачебную должность (взятки, спекуляция лекарствами и проч.). Ты сможешь найти все это в деле. Я, видимо, (по крайней мере, надеюсь на это), доказал, что он — одно из звеньев торговой цепи, которая тянулась от твоего Химика в Москву. Если он не оказался хитрее меня и не уничтожил партию с наркотиком, которую мы пометили у него в сейфе. Но и это, я думаю, сумеют в конце концов доказать.