Чтение онлайн

— «Пустяки»! Рубль целый — это пустяки? Ты его заработал, рубль-то?

— Еще заработаю.

— Он заработает, Пелагея Дементьевна, — поддержал Димка. — Он ученым будет. Вон учитель велел ему песни старинные записать, одному ему поручил: ты, говорит, Анкудинов, из нашего класса самый грамотный!

Мишка покосился на друга — хоть бы не врал уж.

— Подите вы! — отмахнулась бабушка. — Калымщик окаянный, ведь как одурачил меня, старую! Ужо я ему скажу! Я скажу!

— Эх, а сама еще учишь: прощайте врагам своим, и так далее. Я-то, например, простил Олега, когда он мне синяк подставил. Схлопотал — и ни звука. А ты из-за какой-то кастрюли совсем на мыло сошла. Эх, бабушка!

И Мишка скорбно уронил голову на грудь.

Бабушка налила в свою большую чашку чаю, присела за стол. Все трое молчали. И только Мишка время от времени печально вздыхал.

— А какие песни-то надо, Миш? — сжалилась наконец бабушка. — Может, вспомню чего. Голова-то старая, память плохая. Да и голосу-то нет.

Ребята исподтишка переглянулись. Димка мигом развернул на столе чистую тетрадь, положил рядом самописку.

— Хорошо бы самые старинные песни, бабушка! — встрепенулся Мишка. — Ну, вот самые старые, какие в твоей молодости старики пели.

— Старики-то в моей молодости не пели, где им, а вот девицы — те, бывало, певали.

— Ну спой, спой скорее!

— Только вот напев-то запамятовала. — Бабушка зажмурилась и, раскачиваясь в такт, затянула дрожащим голосом:

При лунном свете серебри-и-стом Гуля-а-ла дева под луно-ой И за-а-клинала небом чисты-им Хранить до гроба свой поко-ой.

— Постой, бабушка! Про деву — это не то, давай что-нибудь еще постарее.

— Постарее? Ну, вот еще веселую девицы наши пели. Только уж это с пляской. Мишка, принеси-ка мне чистый платок.

— Носовой?

— Который с кружевом. Потому никак, нельзя эту пляску без платка совершать, — важно объясняла бабушка.

Мишка слетал в горницу, принес самый лучший бабушкин платок.

Подбоченясь, бабушка вышла на середину кухни и, мелко, дробно топая, взмахивая платком, поплыла вокруг стола.

Штатский неуклюжий, Фрак на ём висит, А военный-душка Шпорами стучит.

Она остановилась:

— Годится али нет?

— А еще постарее нет ли? — засомневался Мишка. — Что-нибудь про монголо-татар.

— Про татаровей?

— Дело в том, Пелагея Дементьевна, что наш город в старину захватили татары, — зачастил Димка. — Вот нам и интересно, как это было. Узнать чтобы про всё. Как воевали, как жили, и вообще…

— Про монголов да про татаровей что-то не помню. Да и не бывало у нас таких. Ишь выдумали. Мы православные, а татарове те сами по себе.

Бабушка сложила платок, сердито запихнула в карман.

— Ну, может, слова какие татарские помнишь или выражения? Говорят, слова-то из поколения в поколение переходят.

— И выражений не знаю никаких. Кыш ты, окаянная! — Бабушка замахнулась на Мурку. — Опять за рыбой полезла. А ну айда, айда отсюда! Не уследишь. На базар бегала за рыбой-то, легко ли? Заодно вот и казан у Митьки забрала. Ах он, калымщик окаянный!

— Опять! Ну, бабушка! Может, стихотворение какое старинное помнишь, былину или еще чего… Ну не может быть, чтобы не знала! Ты ведь такая старая! — заныл Мишка.

— Я старая? — Бабушка окончательно рассердилась. — Я еще не старая! Вот соседкина, Настина, бабка — та вот старая! С палкой ходит и то надвое согнувшись. А я, малый, все хозяйство веду. Старая-то!

— Ну не старая, не старая! — заторопился Мишка. — Тогда расскажи нам чего-нибудь.

— Ну, так и быть. Спою вам стих старинный. Про татарина. Слушайте.

Димка схватил самописку, изготовился записывать.

— Это еще когда девицей была, с голосу разучивала. И так-то мы пели, так-то пели! Прямо разливалися!

Бабушка уселась на табуретку, положила руки на колени и запела сначала тихим, заунывным голосом:

Прочь, прочь, слеза позорная, Кипи, душа моя! Твоя измена черная Понятна мне, змея.

И вдруг заголосила громко, с вывертом:

Я знаю, чем утешенный По звонкой мостовой Вчера скакал как бешеный Татарин молодой…

Бабушка умолкла.

— Забыла дальше-то. Ей-богу, забыла…

Ребята переглянулись.

— Татарин!.. Чем-то там утешенный, — пробормотал Мишка.

— Известно чем! Добычи нахватал, вот и утешенный, — догадался Димка. Еще бы не скакать! Так, значит, я записываю: «Прочь, прочь, змея…»

— «Слеза позорная», — подсказала бабушка.

— А-а, слеза… Так. А дальше?

— «Кипи, душа моя». Стало быть, это он-то говорит, сам-то, который поет. Кипи, говорит, душа моя, потому как я самый разнесчастный.

— А отчего разнесчастный? — вытаращил глаза Мишка.

— От любви сердечной, — объяснила бабушка.

— А при чем же тут любовь? — вскричал Димка. — Речь идет ведь о нашествии татаро-монгольской орды, любовь тут уж совсем ни при чем!

— Как это «ни при чем»? Тьфу! — рассердилась бабушка. — Никак вам не угодишь! Что с вами, несмышленышами, разговаривать! А ну, поели-попили — и айда гулять! Айда, айда, малый! Нечего на кухне сидеть, керосином дышать! Марш во двор!

Делать нечего, пришлось отступить.

— Ну хоть кое-что записали, — вздохнул Мишка. — И то хлеб. Кого бы еще расспросить, как ты думаешь?

— А Настину бабушку, которая с клюкой ходит!

— Боюсь, Настя прогонит. Про череп забыл, что ли? Ведь она это на нас думает, будто мы нарочно напугали тетку Марью. Даже с Олегом теперь не разговаривает.

— А если мы потихоньку, когда Насти дома нет? Давай заглянем сейчас, а?

Тихонько пробрались друзья в сарай. Из оконца, уже не загороженного доской, виден был весь соседский двор, поросший молоденькой светло-зеленой травкой. Куры щипали траву, на завалинке возле забора сидела старая бабка, грелась на солнышке, смотрела на кур… Ребята переглянулись. Потом молча выбежали из сарая и перелезли плетень. Бабка сидела неподвижно, будто ничего и не заметила.

— Здравствуйте. — Мишка даже слегка поклонился, так хотелось ему быть приятным Настиной бабушке.

Димка последовал его примеру.

— А! Здравствуйте, здравствуйте, деточки. Настенька на базар ушла, одна я на дворе… Чего надо-то?

Мальчишки присели на завалинку рядом с бабкой.

— А нам бы вот что, — дипломатично начал Мишка. — Просили мы бабушку…

— Пелагею Дементьевну, — вставил Димка.

— Просили мы ее спеть про старину, про монголо-татар, как они наш город взяли. А она и не помнит ничего. Вот мы и пришли к вам. Послушать хочется, а спеть или там рассказать некому.