Чтение онлайн

У народа, который до волевого рывка мог только считать и торговать, а высшим достижением культуры была устная поэзия, во времена Абд ал-Малика и ал-Валида уже были вполне оформившиеся и по содержанию, и по обрядам религия, богословие, философия, литература, грамматика, законоведение, наука, архитектура, при этом все это не взято напрокат у соседних народов, а выстрадано, рождено из недр национального гения. Конечно, вершин арабская культура достигнет позже, что немудрено. Россия и Англия вершин своей культуры достигли, например, лишь после третьего волевого рывка. Однако именно в четвертой фазе имперского цикла сформировалось "лица не общее выражение" арабской культуры, то своеобразие, от которого арабская культура не отступает уже 13 веков.

При Омейядах политическим центром был Дамаск, религиозным - Мекка, культурными центрами стали два города-близнеца, выросшие из арабских военных лагерей в Ираке, - Куфа и Басра. "Почти невероятно то множество высокоодаренных, творческих голов, какое воспроизводили либо перерабатывали для общего преуспеяния эти два города-близнеца Басра и Куфа" (А.Мюллер). Соответственно покровителем новой арабской культуры был наместник Ирака Хаджжадж, преобразовавшийся "из школьного учителя Таифского если не в преподавателя Аравии, то в первого сберегателя арабской науки" (А.Мюллер). С благословения Хаджжаджа, кружком, который благословлял крупнейший богослов раннего ислама ал-Хасан ал-Басри, была проведена реформа арабской письменности и создана буквально с нуля арабская грамматика. (Напоминаем: аналогично в четвертой фазе второй Византии Кирилл и Мефодий создали славянскую азбуку - аналогия не прямая, но тем не менее...)

Дело в том, что у арабов изначально была довольно неудобная грамматика и алфавит, писались только согласные буквы, к тому же по написанию довольно похожие друг на друга (ср. с ивритом), не было ни знаков препинания, ни прописных букв. "Коран приходилось скорее отгадывать, чем читать" (все тот же А.Мюллер). Это было трудно даже "природному" арабу, что уж говорить о новообращенных неарабах. Появление арабской вязи стало тем самым идеологическим чудом, без которого немыслима четвертая имперская фаза. "Первоначально заимствованные у сирийцев неуклюжие и неказистые начертания букв преобразовались постепенно в изящные письмена. Это же стремление выступило в архитектуре, в орнаментации. Эти художественно сплетенные фигуры надписей, с окаймляющими их волнистыми линиями и росчерками впоследствии перешли со стен строений на дорогие материалы средневековой восточной тканевой фабрикации и всюду стали появляться под названием арабесок. Эта же техника и наложила по меньшей мере печать своеобразности и какой-то неуловимой прелести на большинство памятников мусульманской архитектуры" (А.Мюллер).

В Куфе и Басре были созданы школы грамматиков и филологов. В этих школах полным ходом шло окончательное формирование фикха (система социальных норм) и хадисов (предания о Пророке). Ранее записанные предания систематизировались, обобщались. "Из соответствующих мест Корана, изречений Пророка и его преемников образовывались пространные толкования на самый Коран. Судебные же постановления сплачивались вместе с законодательными формулами священного писания в юридические системы" (А.Мюллер).

Появляются первые ученые. Сын Иазида I Халид сделал первые переводы на арабский язык греческих сочинений по астрономии, медицине и химии. Утверждают, что ему удалось найти "философский камень".

Теперь об обязательном для четвертой фазы строительном буме.

В первой фазе, как помним, арабам не хватило опыта и сил самим, без посторонней помощи, перекрыть Каабу. И вот уже в четвертой фазе Абд-ал-Малик застраивает Иерусалим и Дамаск мечетями и дворцами, именно строительством, а не разрушением поднимая политический и религиозный статус Сирии. Не отставал от отца ал-Валид. Он "приводил всех подданных в неописуемый восторг воздвигаемыми им огромными и великолепными зданиями. Он оставил после себя свидетелей ревностной заботы своей о народном благосостоянии в разбросанных повсюду дорожных сооружениях, фонтанах, больницах, мечетях; ему же обязаны арабы строительством первых школ" (А.Мюллер).

Ал-Валид возвел мечеть "Купол Скалы", которая и в Х веке считалась самым великолепным и пышным зданием мусульманского мира. При дворе этого Халифа хорошим тоном светской беседы считался только разговор о постройках. Халифы и их приближенные в этом деле не мелочились, строили не только мечети, не и целые города. Так, все тот же Хаджжадж построил себе новый город-резиденцию. Васит Халиф Сулейман (715-717) за последние годы рывка успел построить город Рамлу, который стал на многие века главным городом Палестины, отняв этот статус у Иерусалима.

За 144 года Халифат перевернул жизнь не только арабов и Аравии, но и всего мира. За 144 года родовая община превратилась в государство мирового масштаба; отсталый языческий народ вышел на передовые рубежи мировой культуры как носитель новой единобожеской религии и нового образа жизни, который впоследствии найдет себе множество сторонников и последователей. Исторический след Халифата, как и других Империй, растянулся на века, во много раз превзойдя по протяженности его хронологические рамки.

"Халифат при внешнем сходстве путей его возникновения с обширными державами гуннов, готов, тюрков не только оказался более долговечным государственным образованием, но и имел неизмеримо большее влияние на всемирную историю. Дело не только в продолжительности его существования или в том, что по размерам он превзошел все бывшие до того великие державы, охватывая в период расцвета более четверти тогдашнего цивилизованного мира в Старом Свете. Важнее то, что в Халифате процесс взаимодействия различных цивилизаций породил новую высокоразвитую культуру, языком которой стал арабский, а идеологической основой ислам. Эта арабо-мусульманская культура на много веков вперед определила пути развития народов, исповедовавших ислам, сказываясь в их жизни до сего дня. Многим обязана ей также культура европейских народов" (О.Большаков).

В поисках Империи Халифат занимает особое место. Он своими завоеваниями очертил территориальные границы распространения Империй ислама. Последующие Империи ислама лишь доделывали то, что в силу ограниченности времени и глобальности решаемых задач не смог доделать, дошлифовать сам Халифат.

ПОСТИМПЕРСКОЕ РАЗВИТИЕ

Сверхнапряжение 144 лет имперского цикла бесконечно истощает народные силы, сверхсияние четвертой фазы лишает постимперских правителей перспектив роста, и в этом смысле постимперское развитие всегда представляет печальную картину. С другой стороны, капитал, накопленный Империей, столь велик, что дает возможность при экономном расходовании ещё надолго сохранить политическую мощь, государственное величие и даже способность внушать всему миру, что бывшая Империя по-прежнему знает, чего она хочет. Увы, на самом же деле первое, что покидает государство с уходом имперского ритма, - это способность к постижению Истины, а вместе с этим способность и право управлять миром.

С халифа Сулеймана (715-717), который умер одновременно с имперским ритмом, "начинается если не по внешности, то в сущности упадок владычества Омейядов. Он не умел жертвовать своими личными побуждениями благу государства, не обладал ни хладнокровием, ни мудростью своих предшественников, он не был в силах побороть в себе страсти к наслаждениям и проявления внезапной прихоти" (А.Мюллер).

Далее следует безвременье, когда имперский ритм уже кончился, а новый ритм (в данном случае ритм Востока) ещё не начался. Безвременье всегда порождает каких-то очень странных властителей: ни рыба ни мясо, ни два ни полтора... Действительно, фигура Умара II (717-720) вызывает недоумение и разноголосицу в его оценках. Его откровенное антиимперское естество дало возможность даже тем, кто не признавал правомерность власти Омейядов, признать праведность Умара II. До 717 года Умар был наместником Медины, вел роскошный образ жизни, личный багаж молодого наместника прибыл в Медину на 30 верблюдах. Став халифом и одновременно шагнув в государственное безвременье, Умар полностью преобразился. "Людям, видевшим Умара в Медине или при дворе Сулеймана, трудно было узнать его в бледном похудевшем человеке, походившем по внешности на монаха, распоряжавшемся доходами мировой империи и отказавшемся от всяких земных наслаждений ради спасения своей души. Сам Умар будто бы говорил таким людям, что остается верен себе: достигнув какой-нибудь цели, он всегда стремился к иной, более высокой; сделавшись халифом, он достиг предела земных желаний и потому стремился к единственной цели, которая перед ним ещё оставалась, - к райскому блаженству" (В.Бартольд). Так поменялся вектор движения Умара II, но в первую очередь вектор движения государства. Идеология (ислам) из сферы всенародного поиска (ритм Империи) переходит в сферу твердолобой власти (ритм Востока), отныне ислам будет все больше догмой и все меньше живым прогрессирующим учением, на время оживая лишь в будущих имперских исламских, но уже не арабских циклах.

Аналогия со стареющими за пределами имперского цикла Иваном III или Юстинианом практически полная, имперская вольница закончилась, началось религиозное бдение. "При дворе халифа (Умара II.
– Авт.) благочестие сделалось обязательным. Как при Валиде разговор при дворе шел о постройках, при Сулеймане - о браках и наложницах, так при Умаре придворные спрашивали друг друга о ночных молитвах, изучении и чтении Корана, о посте" (В.Бартольд).

С Умара II омейядские халифы теряют свойственную им в имперском прошлом политическую мощь, новое время выдвигает новые приоритеты. "Вследствие своего преобладающего благочестивого настроения все, касавшееся области политической проницательности, оставалось для Умара II как бы замкнутым. И если нельзя оспаривать, что некоторые из его распоряжений оказали делу ислама важные услуги, зато почти все остальное, что только он делал, клонилось к тому, чтобы расшатать в корне владычество арабов" (А.Мюллер). Умар II снимает осаду Константинополя в 717 году и возвращает войска на базы в Халифате. Он отменяет обычные во время пятничного богослужения проклятия Али с кафедры и тем самым как бы разрешает шиитскую пропаганду о приоритете прав Алидов на престол. "Поистине трудно было придумать более странную и вредную для выгод династии выходку" (А.Мюллер). Ни один омейядский халиф после Умара II не исправил положения, "зло усугублялось ещё кратковременностью царствования каждого из халифов и полной непригодностью к управлению большинства халифов" (А.Мюллер).