Чтение онлайн

34. Стансы

35. Всплывает бедная луна

36. Что может быть верней работы

37. Безмятежные волненья

38. Когда смутишься духом

39. Старый лирник

40. Добродушие очень мило

41. Еще скажу тебе я…

42. Дева

43. Мороз трещит, а солнце

44. Побродив по другим краям

45. Вотще поэт

46. Памяти Брюсова

47. Октябрь

48. Сражающаяся Польша

49. Поток осенний просветлен

50. Привет вам, боевых друзей

51. Песня

52. Сердце как-то вдруг

53. 23 августа 1943 г.

54. Дон

55. На Ярославском шоссе

56. 19 сентября 1943

57. Смоленск родной

58. 24 сентября 1943

59. Киев

60. Новгород

61. 26 марта 1944

62. Я не хочу быть топки

63. Ужели я тот самый

64. Гамарджвеба – Победа

65. А. Тарковскому

66. Напиток новый сладок

67. Предвестье

68. Свердловску.

Попытка издания не удалась. Через некоторое время старый поэт умер; его бумаги были переданы в архивы. Часть стихов и материалов по истории русской литературы погибла еще во время войны. Некоторое количество было утеряно позже.

В 1960-1990-егг. поэзия Верховского изредка – и совсем по чуть-чуть – попадала к читателю. Публикаторы (Л. А. Озеров, знавший Верховского лично; В. Б. Муравьев, получивший его «в наследство» от своего учителя С. В. Шервинского; Е. А. Евтушенко, Е. В. Витковский) делали все возможное, чтобы оживить эту фигуру для «читателя». Увы, безуспешно…

Меж тем представлять Юрия Верховского «малым»поэтом Серебряного века значит совершать ошибку. Он был фигурой заметной, имел, как говорят сейчас, свою «нишу», никем более не занятую: тот самый «классический символизм», который современникам его казался «несовременным», а для потомков стал в его творчестве главной чертой. 27 мая 1914 г. М. О. Гершензон писал Верховскому:

«Я был рад оттиску Ваших милых для пеня эпиграмм, и рад Вашим прелестным рукописным стихам. По этому поводу мы вчера с Вяч. [Ивановым. – В. К. ] единогласно решили, что в таких личных обращениях Вы – первый лидер у нас. У Вас это выходит и тепло, и грациозно» (ОР РГБ. Ф 218, Собрание отдела рукописей, карт. 1262. Ед. хр. 10). «Незабвенно милый Михаил Осипович, сочувственный и строгий критик стихов моих, – писал Верховский Л В. Горнунгу уже в 1930-х гг., – в один из последних наших разговоров опять мне сказал, что мой поэтический род, где я вполне нахожу себя – идиллия; он думал, что идиллии и элегии, – но нет; и сквозь призму идиллии подойти к современности – вот моя поэтическая задача» [15] .

Его послания невероятно трогали адресатов; так, например, был растроган Бальмонт обращенным к нему четверостишием:

С Верховским и с его поэтикой считались, хотя в дружеском кружке и посмеивались над его странностями, а в рецензиях и отзывах на стихи то указывали, как Ходасевич, на его «ученичество» у поэтов XIX в., то сетовали, как Блок, на «слабый нажим пера» при «удивительно верном чертеже». Но тот же Блок, не принимавший творчества членов «Цеха поэтов», принимался после них читать «сухого, чопорного “пушкиньянца" Верховского» [16] .

Первая книга Верховского вышла в «Скорпионе», а вторая в «Орах»: оба символистских вождя – и московский, и петербургский, – при всей кажущейся безоблачности их отношений в то время, видимо, уже тогда начинавшие ревновать друг друга к Вечности, не могли пройти мимо такого поэта. При этом Иванов «отдал» Брюсову Верховского для первойкниги – наверное, потому, что понимал, насколько это стратегическиправильный ход. 9 января 1907 г. Иванов писал Брюсову: «Едет в Москву Юрий Верховский – показать тебе свой составленный сборник. При составлении его он пользовался моими советами. Желаю ему доброго успеха в “Скорпионе”. Ясно вижу в этой будущей книге индивидуальность поэта, ибо он, конечно, поэт и имеет индивидуальность. “Тени ночные” правильнее, быть может, было бы назвать “Полутенями”. Как poete des penombres [17] , он играет на полутонах и ассонансах. Здесь и преимущественная заслуга его в области техники. Притом, несомненно, истинный лирик. Много поисков, много и обретений; значительное разнообразие, – но настоящее мастерство еще далеко не везде, и почти везде какая-то вялость и (подчас приятная!) бледность, зато истинная, хоть и несколько флегматическая лирика. И если бы нужно было составить томик его carmina selecta [18] , это был бы превосходный томик. Но чтобы раскрыться ему в его многообразии и как он того заслуживает, необходимо, по-моему, дать не менее полсотни его лирических вещей и, крометого, его подражания, среди которых есть и перлы, как “Романсы о Вилламедьяне”. Представить его так – по силам “Скорпиону” и задача необходимая с точки зрения историка литературы» [19] .

Впоследствии Брюсов назовет поэзию Верховского в числе главных своих поэтических открытий – вместе с Ал. Добролюбовым, Коневским, Белым, Блоком, Гумилевым, Анненским, Городецким, Кузминым: «Скольких истинных поэтов я первый “представил” читателям! Я горжусь этой стороной своей деятельности. <…> Я “разыскал” М. Кузмина, тогда никому не известного участника “Зеленого сборника”, и ввел его в “Весы” и “Скорпион”. То же самое я сделал для его сотоварища Верховского» [20] .

Собственно, Брюсов не кривил душой – ему, прочитывавшему чуть ли не все книги стихов, выходившие в России, и скрупулезно отделявшему злаки от плевел, был и до инициатив Иванова знаком «Зеленый сборник», после которого выделенные им Кузмин и Верховский стали сотрудниками «Весов»: « Верховскийи Кузмин могут быть полезны как работники в разных отношениях» [21] .

Заметно, что, любя, боготворя Блока, Верховский строит свою поэтику (вряд ли осознанно) по «брюсовской» модели. Ему были свойственны тщательность в отделке стихов – и стремление работать над стихом, так забавлявшее Андрея Белого, посещавшего ивановскую «башню»: «Чай подавался не ранее полночи; до – разговоры отдельные в “логовах” разъединенных; в оранжевой комнате у Вячеслава, бывало, советПетербургского религиозно-философского общества; или отдельно заходят: Аггеев, Юрий Верховский, Д. В. Философов, С. П. Каблуков <…>; иль сидит с Вячеславом приехавший в Питер Шестов или Юрий Верховский, входящий с написанным им сонетом с такой же железною необходимостью, как восходящее солнце: изо дня в день» [22] .

«Пушкиньянство» Верховского – некоторый культурный жест, быть может, даже – если этичен «перевод» явлений одной культуры на язык – своего рода «акция». Пока не найдено свидетельств тому, что этого «поэта старого склада» задевали, скажем, намеки Гумилева на его недостаточную одаренность, так сказать, компенсируемую трудолюбием. Находясь, с одной стороны, под крылом символизма, а с другой – все-таки не совсем в его русле, стоя вне групп, следуя своей линии в литературе, никакой автор не может не понимать, что рано или поздно получит такого рода упрек – со стороны главы школы, стремящегося как можно больше расширить круг своих адептов и в меру сил преодолевающего символизм…

Но дело не только в этом. «Золотой» век русской культуры был слишком близок к «серебряному»; модернисты слишкомстремились дистанцироваться от предшественников; литературное «вчера» казалось им еще слишкомживым, чтобы его можно было безболезненно и спокойно проецировать в «сегодня». Почти сто лет спустя их «встречи», а точнее битвы с прошлымдля нас, разумеется, уже не так актуальны – они тоже история. И мы теперь имеем возможность читать стихи, просто читать, не вычитываяиз них ради оценки приметы «чуждой» или «созвучной» поэтики: мы делаем это в целях иных.

Русский символизм без Верховского неполон, а представления о литературном процессе искажены. Не следует игнорировать и более позднего, преодолевшего символизмВерховского; его поэзия существовалав контексте 1930-х, вступая в диалогические отношения с творчеством современников; достаточно указать на его мало документированное, но всё же несомненное знакомство с Арсением Тарковским, в юности, как известно, увлекавшимся античностью…