Чтение онлайн

Не знала я тогда, что существует другой образ жизни, который предполагает полную защиту молоденькой девушки от всяких ошибочных моментов. Я имею ввиду защиту семьёй, родителями. Еврейскими родителями. Я была далека от этого знания, оно ещё не было моим. Да и вообще некому было осуществлять эту защиту для меня. Надеяться можно было на себя и только на себя. Надо было постоянно думать и анализировать свои и чужие шаги. Я многое видела по-детски, бултыхалась в своей наивности, считала бантики частью выходного наряда, никогда не носила брюки и фактически отставала от своих сверстниц в смелости быстрого резвого женского взросления. Очевидно, это было скромностью, воспитанной во мне моей дорогой Мамой, крепко держащей меня в рамках постоянной занятости в двух школах. Спасибо ей, что время совершать девичьи глупости обошло меня стороной.

А жизнь бежала дальше…

Поэтому вас ждёт цепочка любопытных рассказов из моего романтического опыта, насколько я смогу его вам представить…

1961 год. Мне 16 лет. Мои родители всё ещё в отъезде на далёком севере. Я, влюблённая в мою будущую профессию, успешно учусь на третьем курсе в музыкальном училище.

Для совершенствования наших преподавательских навыков при училище существовала детская школа, в которой учились десятки детей, играющих на разных музыкальных инструментах. Кроме индивидуальных уроков по овладению техникой игры на определённом инструменте, существовали и совместные классы по теории, сольфеджио и музыкальной литературе, где я и мои сокурсники шлифовали свои преподавательские навыки.

Но однажды в порядке практики мне поручили позаниматься с необычным учеником. Надо было провести около 15 занятий у него дома. Как оказалось, он жил недалеко от меня, и в ближайшее воскресенье я направилась по указанному адресу.

Надо сказать, что я с удовольствием откликалась на каждую возможность давать индивидуальные уроки теории музыки и сольфеджио, потому, что объясняя кому-то, лучше начинаешь понимать сам. Этот маленький профессиональный секрет я открыла для себя почти сразу, начав свою индивидуальную практику.

Дверь мне открыла Сашина мама, Лидия Васильевна. Она, очевидно, была занята на кухне и на её плече лежало маленькое кухонное полотенце. Глаза её искрились улыбчивой приветливостью, а на правой морщинистой щёчке обозначилась маленькая симпатичная ямочка. Седые волосы были гладко и аккуратно собраны сзади в небольшой пучок.

Лидия Васильевна повела меня по длинным коридорам коммунальной квартиры, заставленным какими-то шкафами, висящими на стенах велосипедами и провисающими над головами верёвками для сушки белья. Наконец, в конце коридора мы подошли к двери, ведущей в её комнату. Лидия Васильевна открыла её и пропустила меня вперёд.

Я вошла и замерла у порога. Дверь отворилась… в продолжение того же коридора, который теперь, находясь в тупичке коридора, превратился в жилое помещение, то есть в комнату, где и жила Лидия Васильевна с её сыном Сашей. Эта комната-коридор приходилась их маленькой семье всем: и прихожей, и спальней, и гостиной, и кабинетом. В самом конце было одно небольшое окно, завершающее коридор и смотрящее в никуда, так как жили они под самой крышей на краю широкого обрыва. Вся небогатая обстановка комнаты стояла вдоль правой стены. Левая же оставалась пустой и служила проходом через всю комнату до самого конца к единственному окну. Вся нехитрая мебель стояла впритык от угла до угла: шкаф, односпальная кровать, стул, затем стол, ещё один стул. И, наконец, в конце, между вторым стулом и стеной с окном стояла тоже односпальная кровать для Саши. У изголовья его кровати приютился третий стул и рядом с ним небольшая книжная полка с аккуратно стоящими рядами книг.

Мама приветливо хлопотала и что-то говорила, не умолкая, заполняя все словесные паузы и не зная, как меня усадить и чем угостить.

Саша же, поздоровавшись со мной, молчал, время от времени вскидывая на меня застенчивый, но умный серьёзный взгляд. Он был немного полноват, небольшого роста, темноволосый молодой человек лет двадцати двух. Его вполне можно было бы назвать красивым, если бы не бледная припухлость лица человека, мало двигающегося и редко бывающего на воздухе. Слегка редеющая от постоянного контакта с подушкой макушка дипломатично пряталась под крупными, щедро рассыпанными кудрями. Он встретил меня лёжа поверх одеяла на своей кровати у окна, так как не мог сидеть. На нём были тёмные брюки и распахнутая у ворота рубашка.

Лидия Васильевна всё говорила и говорила что-то, время от времени выбегая на минутку, очевидно в кухню, и немедленно появляясь назад с какими-то тарелочками. Комнатка наполнялась всё новыми и новыми ароматами: яблочные оладьи со сметанкой, омлет с укропчиком, котлетки с жареной картошечкой и множество ещё чего-то. Пир горой, да и только!

Эти почти праздничные приготовления меня очень смутили. Я только что вошла в их жизнь, не успев сделать им ничего хорошего. Я пришла сюда на час, по делу, провести урок и уйти по своим делам. А тут вдруг пир во имя меня! Мне было неловко, абсолютно не хотелось ничего есть и жевать перед незнакомыми людьми. Элементарное чувство вежливости и уважения к гостеприимству матери заставило меня против воли прикоснуться к еде. Я стеснялась их щедрости, ничем пока не заслуженной, доставшейся мне не понятно за что.

А Лидия Васильевна всё щебетала, весело рассказывая о достоинствах своего сына. Как оказалось, за годы неподвижного пребывания в постели Саша успел получить юридическое образование, заочно закончив с отличием университет, выучил в совершенстве английский и в подлиннике читал Шекспира. Затем он выучил немецкий и читал Гёте. А ещё одолел стенографию и вот теперь заинтересовался музыкой. Он сам придумал себе специальный станок, позволяющий ему лёжа играть на баяне.

– Сыграй-ка Томочке «Пер Гюнта», – попросила Лидия Васильевна Сашу.

Он играл для меня одну пьесу за другой. Довольная мама сияла, Саша трудился в поте лица, раздвигая мех своего баяна. Он старался, лоб его покрылся испариной, глаза загорелись. А я сидела смущённая и в глубине души не знала, как завершить свой визит, так как до теории музыки дело так и не доходило. Меня в тот момент терзали собственные мысли и ощущения, а до них ни Саше, ни его маме не было дела. Они оба были поглощены радостью видеть гостя в доме. Я понимала это и тогда, но меня такое внимание очень смущало.

В музыкально-исполнительском смысле Сашино исполнение было далеко от совершенства, так как раздвигать меха, находясь в горизонтальном положении, и бегать пальца ми по клавишам-кнопкам – нелёгкая работа. Это был бег с препятствиями, и волна жалости к этому мужественному больному подвигу наполняла меня моей собственной болью сочувствия.

Да! Вместо ответной вежливой радости я испытала острую боль, глядя на Сашу и его мать, на их незащищённую, наивную, чистую слабость с одной стороны и огромную силу духа с – другой. Для меня, шестнадцатилетней девочки из благополучной семьи, родившейся после войны и никогда не знавшей экстремальных ситуаций выживания при зажатом в кулак мужестве, это вдруг показалось страшным. Я испытывала нестерпимую тяжесть, которую разумнее было держать спрятанной глубоко внутри и ничем не выдавать себя, не показать им обоим, что я заметила и поняла их слабость. Всё, что мне оставалось в тот момент – это улыбаться, одобрительно качать головой, имитировать искренний восторг, чтобы подыграть их маленькой гордости за огромную радость скромных достижений.

Я приходила к Саше ещё несколько раз, но быстро поняла, что человек, сумевший заочно с отличием стать юристом, находясь в постели, выучивший два трудных языка, вполне способен сам разобраться с интервалами и аккордами без чьей-либо, в том числе и моей, помощи. Но я знала, что каждый раз он с нетерпением ждал моего прихода.

Ждала меня и Лидия Васильевна. В один из визитов она поделилась со мной горькой историей их маленькой семьи. Как оказалось, Саша был её приёмным сыном. Его отец, Михаил Левин, уйдя на фронт, пропал без вести. А мама, Софья Левина, с двумя маленькими детьми осталась в осаждённой Одессе одна. Её и старшего сына Юрочку по доносу дворника немцы расстреляли, согнав по городу сотни евреев. А Лидия Васильевна, живущая с ними в одном доме, сумела припрятать младшего Сашеньку, которому было тогда лет пять. Вскоре их дом разбомбили во время авианалёта. Лидия Васильевна со своей дочкой Катенькой и Сашей пересидели этот ужас в бомбоубежище. Жить им теперь было негде, приближалась голодная и холодная зима, и она решила отправиться пешком с дочкой и со спасённым еврейским ребёнком к своей сестре в какую-то ближайшую деревеньку под Одессой, где их никто не знает. Там было бы легче представить людям Сашу как своего сына. По дороге они попали под обстрел, и Катенька, выглянув из воронки, где они пытались пересидеть стрельбу, погибла от шальной пули. Лидия Васильевна и сама была тяжело ранена и, будучи без сознания, потеряла Сашу, не дойдя до сестры. Её выходила какая-то местная семья. А маленького Сашу подобрали добрые люди и определили в детский дом, куда позже, совершенно случайно, попала на работу Лидия Васильевна.