Чтение онлайн

Давно это было, но тот факт, что я, взрослый человек, до сих пор помню этот крамольный эпизод, да и описываю его с улыбкой, говорит о том, что эта маленькая хитрость по-прежнему для меня как-то важна как детский опыт.

Моя милая Мама добилась-таки своего. Заставляла, наставляла, контролировала, сидела рядом и дождалась: мне самой стало интересно учиться музыке. Во мне проснулось то, что должно было проснуться: музыка стала для меня самым важным и любимым делом. Я крутила наш патефон, по сто раз слушала на скрипуче-шипящих пластинках романсы Чайковского, народные песни, арии из опер в исполнении Козловского, революционные песни – всё подряд, что было собрано в большой коробке семейной коллекции. Не помню, куда задевался наш старенький патефон, но благодаря ему у меня развивалось умение слушать и понимать язык и образность музыки и накопить эмоциональные впечатления.

Мама сама приятно пела, знала много русских и украинских песен и покупала для меня песенники с полюбившимися ей мелодиями и словами. Она часто присаживалась возле меня и пела под мой детский простенький аккомпанемент. Лицо её светилось счастьем и радостью своих и моих достижений.

Но интересным оказалось то, что со временем у меня появились мои собственные музыкальные предпочтения. Мне нравились все предметы в программе музыкальной школы, но класс сольфеджио я любила больше, чем все остальные. Исполнительская, фортепианная, то есть, техническая сторона дела, оказалась на втором плане. То, что другим детям казалось скучным, было для меня интересной забавой и игрой. Определение интервалов, аккордов и ладов на слух, музыкальные диктанты, чтение с листа голосом по нотам давались мне с лёгкостью и приносили внутреннюю радость и удовольствие. Во мне явно сидел теоретик.

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, я окончила восьмой класс общеобразовательной школы и одновременно закончила музыкальную школу. Пришло время учиться дальше и поступать в музучилище. Только надо было решить, какой выбрать факультет – фортепианный или теоретический. И мы с мамой выбрали фортепианный. Конкурс был очень большой, и я получила троечку, что было причиной потока слёз и разочарований. Я ругала себя. Ведь знала же я, знала, что надо было выбирать своё, любимое! А я, поддавшись стадному чувству куда все – туда и я, пошла в явное не туда. Но хоть хорошо, что это была тройка, а не двойка, и я ещё не совсем вылетела из игры. Я мужественно пошла на следующий вступительный экзамен – по сольфеджио. А это был мой конёк.

Я первая из всей группы написала безошибочный диктант и первая вышла из класса, оставив в аудитории всех остальных поступающих пианистов. После второй, устной части экзамена (проверка слуховых данных и сольфеджирование [36] с листа), мне предложили перейти на теоретический факультет. Радости моей не было конца. Это было то, что мне надо! Спасибо, Вс-вышний! Ты помогал мне уже тогда! В этот день я впервые увидела Его Руку, подправившую мою детскую глупость. Дальнейшее продвижение по вступительным экзаменам прошло блестяще на пятёрки. В результате, с тройкой по фортепиано я на «ура!» прошла весь оставшийся конкурс, была принята, и с трепетом ждала начала занятий. На дворе стоял 1959 год.

До чего же всё было здорово! У меня появились новые друзья, новые очень хорошие преподаватели, я обожала то, чему училась. Группа теоретиков была небольшой и состояла только из двенадцати студентов. Причём половина из них, как и я, пришли в училище после 8-го класса школы, другие – после 10-го, и были естественно, немного старше нас. На пару лет.

Моими ближайшими друзьями были две девочки моего возраста. Одну звали Софа Титиевская, а другую – Женя Груздёва. Обе они были маленького роста, и поэтому мне казалось невозможным называть их имена без ласкательных суффиксов. Тем более, что я была девочкой покрупнее и испытывала к ним обеим тёплое покровительственное чувство. Они обе, и Софочка и Женечка, всегда ходили и сидели по обе стороны от меня. Думаю, что выглядело это немножко смешно, но, возможно, мило, когда, приустав от занятий, они обе склоняли головки на меня, сидящую в центре. Я чувствовала себя, как курочка с цыплятками, но очень ценила нашу дружбу и тёплые отношения. Мы вместе готовили домашние задания, вместе ходили на концерты в филармонию, вместе жевали завтраки и делились ими.

Софочка была единственным поздним ребёнком и горячо любимым центром заботы мамы, папы и тёти (маминой сестры, всегда живущей с ними). Кругленькая, мягонькая Софочка гордилась своими симпатичными родителями. У них всегда было чистенько и уютно, и в любое время там были рады Софочкиним друзьям. Всегда сверкающая приветливой добротой тётя Сильва, заботливо ведущая дом, была готова накормить, угостить вкусненьким и осчастливить теплом и вниманием наши забитые учёбой головы. Мама, Ольга Марковна, была большой умницей, которая разговаривала мудростями, как Пушкин говорил стихами. Софочкин папа, математик, как живое свидетельство того, что евреи – народ книги, всегда что-то читал и в нашу девчоночью болтовню почти никогда не вмешивался.

Женя была бледной, болезненно выглядящей худенькой девочкой с личиком, изрытым ямочками от залеченных проблем. Наверное, поэтому в ней сидела заниженная самооценка по поводу своей внешности. Её угловатая небрежность и насмешливая критика в свой собственный адрес сочетались с острым и активным умом, что обеспечивало ей отличные академические успехи. Забегая вперёд, хочу отметить, что при отличном окончании музучилища с красным дипломом, маленькую, настойчивую, остренькую логикой Женю потянуло совсем в другую сторону. Вместо прямой дороги в консерваторию её привлекло инженерно-математическое образование, и она поступила в Водный институт морского транспорта, став со временем профессором-преподавателем в этом же институте, как и её мама. Не случайно русская пословица гласит: мал золотник, да дорог.

Оставшись без Жени, мы с Софочкой вместе поступали в консерваторию, вместе учились, сдавали экзамены, переходя с курса на курс, вместе ели, гуляли, ходили по концертам, театрам и кино, пока в наш дружный дуэт не ворвался весёлый шутник-балагур Фимочка. По ласкательному суффиксу в его имени вы наверняка догадались, что он был очень под стать Софочке. Тоже невысокий, кругленький, мягонький, тоже по-еврейски умненький, и они органично спелись в своём милом дуэте.

Жизнь умудрилась разбросать нас в разные стороны, но мы всё равно вместе и дружим семьями. Однажды мы потерялись в Нью-Йорке, а потом нашлись. Я виделась с Ольгой Марковной, по-прежнему говорящей мудростями, как Пушкин стихами. Уже не было Софочкиного папы и Сильвы. Но зато был Гриша, их сын, ставший со временем религиозным хасидом и отцом троих еврейских детей. По моей инициативе мы с Софочкой посетили Любавического Ребе, получили от него свои доллары, что положило начало их интересу к религиозной информации и еврейскому образу жизни. По сей день мы перезваниваемся и встречаемся с Софочкой и Фимочкой в Майями, но об этом разговор пойдёт позже…

А пока я вернусь назад, к 1959 году.

Поскольку мой отец был военнослужащим, его направили служить под Мурманск. Мама и семилетняя Наташа уехали из Одессы вместе с Папой, а четырнадцатилетняя я, только что поступившая в музучилище, осталась в нашей квартире одна. Правда, через дорогу жил мой брат Боря со своей молодой семьёй и с родителями Милочки в одной квартире. Оставшись одна, я прибегала к ним каждый день. То просто так, то подъесть немного, то с маленькой куколкой Саночкой повозиться. Меня принимали как свою. Мне было удобно и уютно в их доме. С этих визитов началась очень важная часть моих жизненных Университетов, которая заслуживает особого рассказа.

Милочка была единственным ребёнком в красивой дружной еврейской семье. Когда Боря и Милочка ещё учились в школе, я не раз бывала у них в доме и хорошо знала всех. Но теперь я уже попала в разряд родственников и легко заходила к ним почти каждый день. Тем более, что мои родители рассчитывали на Борю, как на старшего брата, как на моего единственно присутствующего рядом члена родной семьи. Мне было рады. Мне нравилось спокойствие и искренность их лиц, участие и внимание к моей маленькой особе. Для меня находилось что-нибудь вкусненькое, домашние котлетки да супчики. Еврейские мамы любят кормить, и постепенно моё бессемейное, точнее, безмамное одиночество оказалась согретым заботой вроде бы чужих, но в то же время ставших близкими, тёплых людей, к которым я с готовностью доверчиво потянулась. Ничто не ускользало от моего взора. Я с интересом наблюдала за жизнью их маленького коллектива. То, что я видела хорошее в их доме, абсолютно не означало, что этого же хорошего я не видела в своей родной семье. Но до этого момента я воспринимала всё происходящее в моём доме как данность, как само собой разумеющееся, без какого-либо аналитического видения. А теперь пришло моё время видеть, накапливать и анализировать поступающую в сознание информацию.

Прежде всего меня потрясло присутствие в доме Уди, одинокой женщины, потерявшей всех своих близких во время войны. Родственной связи с Ритой Михайловной или Александром Наумовичем у неё не было никакой. Они приютили Удю во время войны, и она стала членом их семьи навсегда. Даже много лет спустя, когда их семья эмигрировала в США, Удя по-прежнему была с ними. Её не бросили. Вспоминается выражение «мы в ответе за тех, кого приручаем». Таким образом у Уди была семья, она не была одинока и пользовалась правами члена их коллектива. Это было ошеломляюще трогательно.