Чтение онлайн

Религия первобытного человека, как справедливо считал Л. Я. Штернберг, служит ему орудием в борьбе за существование. Хотя проблема существования представляется ему в невероятно упрощенном виде, как проблема поддержания миролюбивых отношений с сонмом духов, такой взгляд он считает наиболее удовлетворительным, ибо с его помощью обеспечивает себе душевное равновесие. Он должен хорошо знать антологию духов. Все его обычаи и церемонии происходят из представлений о наилучших способах воздействия на них. Вот почему первобытному миру известна существенно иная комбинация праздника и труда, чем та, которая знакома цивилизованному миру. Само значение праздника для примитивного человека полно гораздо более глубокого смысла.

"Танцы, — писал Эдуард Тейлор, — могут казаться нам, людям нового времени, легкомысленной забавой. Однако в детский период культуры пляска была полна страстного и торжественного значения. Дикари и варвары используют пляску как выражение своей радости и печали, любви и бешенства, даже как орудие магии и религии… Дикарям пляска представляется чем-то столь реальным, что они ждут от нее воздействия на внешний мир".

Знаменательно то, что праздник у примитивных народов, подобно науке в современном мире, играет роль производительной силы, по крайней мере они придают ему именно это значение. Поскольку здесь нет еще мощной жреческой касты, то есть не существует соответствующего разделения труда, то и трудовая деятельность, как форма бессознательного воздействия на окружающую среду, так и праздник, как форма "сознательного" воздействия, являются результатом коллективных усилий целого племени. Вот почему праздник занимает так много места в жизни первобытного человека. Вот одна из причин того, почему на труд негры тратили не больше, если не меньше, времени, чем на культовые пляски.

Населив мир мириадами духов, первобытный человек почил от трудов своих в блаженной вере, что постиг абсолютную истину. "Дух истины необычайно мало развит у первобытных народов", — замечает Ф. Ратцель. Многие путешественники наблюдали, что любому явлению примитивный человек дает моментальное объяснение; он всеведущ, ибо никакая загадка природы не может поставить его в тупик. Воистину, ум его переживает упоительное состояние равновесия, видя во всем простую игру духов, с которыми можно поладить.

И если верно было бы основное положение идеализма, что история есть не что иное, как последовательное саморазвитие духа, то человечество так и не вышло бы из первобытного состояния.

Итак, страна, в которой так свободно развивался предприимчивый дух энтузиастов буржуазного века, была с самого начала осуждена на то, чтобы также стать грубо сколоченной клеткой для черных сыновей Африки. Первые, прокляв европейское рабство, совершили смелый бросок в Новый Свет в поисках свободы, вторые, не менее любившие свободу, были бесцеремонно лишены ее и обращены в рабов. Новый Свет для них оказался тьмой рабства. "Именно они — Трудолюбие, Свобода и Справедливость — пересекли в давние времена неведомые водные пространства, чтобы найти убежище в Америке, — писал Уильям Дюбуа. — И все-таки они опоздали, потому что их опередила Алчность, которая и привезла с собой в Америку черных африканских рабов".

Первобытная общественная организация негров отличалась гармонией свободы и равенства именно потому, что алчность — эта пагубная страсть европейской цивилизации — была ей неизвестна. Но буржуазная личность, ступившая твердой ногой на землю Нового Света, была уже обуреваема ею. И если на севере молодой страны она проделывала свою разрушительную работу медленно и незаметно, то на юге и свобода и равенство были с самого начала решительно распяты на ее кресте.

Происхождение рабства на Юге — один из ярких примеров того, как природная среда может продиктовать человеку определенную систему отношений в первоначальной стадии колонизации, когда его технические средства незначительны. Здесь с самого начала было открыто, что местная почва более всего пригодна для хлопковых культур. Опыт хлопководства открыл новую истину — оно могло быть рентабельным и конкурентоспособным только как крупное плантационное производство, требующее такого количества рабочих рук, которое превышало бы возможности семейной фермы.

Здесь-то и возникло противоречие, которое, не будь оно разрешено, могло бы сыграть роковую роль для плантационного хозяйства. Крупный плантатор не мог рассчитывать на необходимый производственный контингент, который был бы составлен из белых американцев. В этом отношении его положение было таким же затруднительным, как положение капиталистических предпринимателей на Востоке. Но если последние могли себе позволить платить своим рабочим высокую заработную плату, чтобы погасить в них пионерский пыл и удержать у машин, то первые не могли пойти на эту меру — такое расточительство угрожало им немедленным банкротством. Оставалось единственное средство — внеэкономическое принуждение, голая механическая сила, рабский труд вместо наемного.

Смешно было и думать о том, чтобы обратить в рабство людей с белой кожей на территории Нового Света. На шкале прогресса рабство символизирует самые отсталые отношения, и обратить в него такого выкормыша буржуазного века, каким был белый американец, было полнейшим абсурдом. Следовало найти такой тип личности, который был бы сам продуктом отсталых отношений. Эксперименты на американских индейцах разочаровали: их психическая структура оказалась настолько жесткой и негибкой, что не способна была нормально функционировать в новых условиях, возникших внезапно. Индейцы умирали в неволе, как это бывает с орлами, посаженными в клетку.

Негр был счастливой находкой для южных плантаторов. В нем была заложена достаточная потенция приспособления к новым условиям. "Негры, — заметил Гегель, — гораздо более восприимчивы к европейской культуре, чем индейцы".

В капитальном труде "Народоведение", принадлежащем перу Ратцеля, мы находим эту характеристику: "Среди их (негров. — В. П.) умственных способностей особенно выдается талант подражания, что весьма важно для суждения как о нынешнем культурном состоянии их, так и об их дальнейшем развитии. Они в высокой степени способны к выучке. Почти все наблюдатели сходятся в мнении, что они с замечательным искусством подражают европейским произведениям. Они быстро усваивают иностранные языки и в короткое время выучиваются читать".

Помимо этой потенции к прогрессивному развитию, негр, как и всякий первобытный человек в новом социальном окружении, обещал южному плантатору быть также достаточно беспомощным. Ведь важное с точки зрения плантатора различие между негром и янки, как гипотетическим кандидатом в рабы, состояло в том, что негр был лишен накопившихся в янки историческим развитием известной суммы ценностей, позволявших ему самостоятельно ориентироваться в Новом Свете.

Психическое состояние негра, неожиданно, словно посредством машины времени, переправившегося через пару тысячелетий в буржуазное общество, можно себе представить лишь при достаточной силе воображения. Отправим же силой нашего воображения миллиона четыре рядовых землян (помимо их сознания) на обитаемую планету какой-нибудь далекой звезды, намного превосходящую нашу по уровню цивилизации. Каждый согласится, что жертвы нашего невинного произвола, очутившись среди обитателей высококультурной планеты с иными антропологическими признаками, психическими функциями, формами взаимных отношений, почувствуют себя потерянными в странном для них мире. Можно представить себе также трагедию этих людей, испытывающих смертельную тоску по родине, отдаленной от них страшным расстоянием космической пустыни.

Южный плантатор воспользовался гибкостью негритянской натуры ровно настолько, чтобы обучить негра самым необходимым трудовым операциям, а отсутствие ясных социальных претензий цивилизованного человека позволило ему легко защелкнуть на негре кандалы рабства. После этого он набрался наглости, чтобы объявить о своей культурной миссии и разработал соответствующую идеологию, полную отвратительной лжи, в то время как на деле он только и заботился о том, чтобы превратить негра в безотказный биологический механизм.

История раннего плантационного хозяйства на Юге была свидетельницей яростных попыток негров сбросить с себя рабское ярмо. В Южной Каролине они восставали дважды, и лишь из-за предательства оба восстания были жестоко разгромлены.

В этот период судьба рабов была достаточно безнадежной и без предательства. Их свобода осталась в Африке вместе с бытом родовой общины. Свобода, которую ценили янки, была для них невозможной. К этой буржуазной свободе они не могли даже стремиться; они не чувствовали бы себя свободными даже не будучи рабами; буржуазные общественные связи были им чужды и непонятны, они не смогли бы воспроизвести полностью и привычные им отношения, будучи лишены материальных признаков собственной культуры.