Чтение онлайн

Негры могли бы получить свободу, присоединившись в результате победы к индейцам, быт которых был им близок. В таком случае они обрели бы новую родину, которая, правда, была бы иной в географическом отношении, но зато в большей мере отвечала бы их гражданским и религиозным представлениям.

Но независимо от того, как могла сложиться судьба негров, нам важно установить в качестве предпосылки следующее: представление о свободе, которое имелось у черных невольников, так же существенно отличалось от соответствующих представлений белых американцев, как исторический тип личности одних отличался от того же типа других.

Располагая этим важным исходным тезисом, попробуем ответить на вопрос вопросов американской истории: были ли готовы негры к свободе в том чисто буржуазном обществе, каким являлись Соединенные Штаты Америки, когда гражданская война сбросила с них позорные оковы?

Очевидно, рассуждая логично, следует проследить эволюцию, которую проделал характер порабощенных африканцев до драматического момента войны между Севером и Югом.

После этого, снова сопоставив эти два типа личности, мы сможем дать наиболее объективный ответ на поставленный вопрос.

Но полноте! — скажет читатель. — О каком положительном развитии характера может идти речь в условиях рабства?

И в самом деле, чем является рабство, как не полным присвоением самой личности раба его владельцем? Вспомним, как формировалась личность янки в северной полосе колонизации. Трудная жизнь вольницы отливала классические характеры людей нового буржуазного типа. Но что такое рабство, как не антоним свободы, и не рискуем ли мы воспеть ему незаслуженный дифирамб утверждением, что черные выученики его школы после линкольновской прокламации ни в чем не уступали своим белым собратьям и могли свободно влиться в шеренги буржуазного общества?

Во что были превращены негры в результате полного курса этой школы, об этом с гневом и болью пишет Уильям Дюбуа: "Преисполненные любви к людям, свободе и жизни, эти дети солнца, миллионы и миллионы были брошены в рабство, и оно с бесчеловечной жестокостью превратило их в одну общую униженную и раболепную массу, которая может быть по-собачьи предана и которая находила удовлетворение в служении своим господам телом и душой".

Человеческий продукт, получившийся как следствие действующей с жестоким педантизмом системы насилия, изобиловал отталкивающими чертами: лживость, склонность к воровству, заискивающая преданность хозяину и лакейски скопированное с него высокомерное отношение к "белым беднякам". Казалось, это было полное сокрушение человеческого духа.

Чтобы добиться от рабов беспрекословного повиновения, легислатуры южных штатов издавали для них кодексы поведения, которые были более суровы, чем в португальских, испанских и французских колониях. В судах рабы не могли выступать в качестве свидетелей по делам белых. За одно и то же преступление черные и белые подвергались разным наказаниям. Собрания и передвижение негров были строго ограничены, ношение оружия — это отличительное право свободных американцев — неграм запрещалось самым строжайшим образом, так же как и создание тайных организаций. Образование для них не было предусмотрено вовсе, что исключало существенную возможность усвоить культуру цивилизации. Рабы были также лишены права частной собственности и вместе с ним главной предпосылки, необходимой для развития соответствующего буржуазному быту характера. Браки между неграми не регистрировались и заключались лишь с одобрения хозяина. Устойчивая моногамная семья — элементарная частица высококультурного общества — не имела никаких стимулов для развития.

Плантаторы сумели также извлечь колоссальную выгоду из того обстоятельства, что первостепенные потребности первобытного человека, необходимые для поддержания жизни, и те же потребности буржуазной личности отличались так же, как их культурные состояния. Негр довольствовался удивительно малым, основной недельный рацион состоял из муки грубого помола, полутора килограммов мяса и немногим более литра черной патоки — его любимого лакомства. Одежда такая же грубая, как и еда. Взрослые получали раз в год куртку, штаны, две пары башмаков, дешевую шляпу. Дети ходили круглый год босые, с непокрытыми головами.

Самой зловещей чертой американского рабства было карикатурное сходство его уклада с внешней физиономией первобытного быта — сходство выпотрошенного чучела с живым экземпляром. Когда улавливаешь это странное тождество, рабство предстает неожиданно в таком четком освещении, как при вспышке молнии. Все исторически обусловленные черты первобытного человека оно либо поставило себе на службу, либо равнодушно превратило в порок. Мы видим коллективный труд без коллективной собственности, половую неупорядоченность вместо парного брака, примеры удивительной, нередко самоотверженной преданности хозяину в виде кривого отражения первобытной традиции братства и, наконец, уже упоминавшуюся готовность довольствоваться малым, используемую плантатором ради наживы.

Условия и последствия коллективного труда негров заслуживают особого внимания. Крупные плантационные хозяйства Юга насчитывали порой до тысячи, а то и более рабов. Постоянное взаимное общение значительных масс негров вело к сохранению, по крайней мере в виде пережитков, многих признаков первобытного состояния, в то время как домашние рабы, выполнявшие функции домашней прислуги, благодаря своей немногочисленности и постоянным контактам с белыми, гораздо быстрее усваивали их культуру и стремились отмежеваться от своих собратьев, которыми командовал надсмотрщик.

То, что плантационные рабы продолжали культивировать прежние верования и обычаи и сохранили многие особенности своего первозданного характера, понять нетрудно. Отрезанные от цивилизации, они не могли превратиться в механических роботов, способных выполнять лишь заданные сельскохозяйственные операции. В свою очередь эти чрезвычайно узкие операции, усвоенные ими, хотя и были для них полезны, не могли существенно изменить их психику, черты характера и обычаи. Негры сохранили сильную любовь к музыке и танцам и, работая на плантации в течение дня, только и ждали того момента, когда взойдет луна, чтобы предать тело и душу чудесным ритмам, напоминающим о свободе.

Даже в условиях рабства они сумели сохранить веселый, общительный нрав и способность быстро забывать о несчастьях. Они по-прежнему почти поголовно верили в амулеты. Ржавый гвоздь, завернутый в красную тряпицу фланели, высоко почитался как средство против болезней. Они верили и в колдовство, и в том, как они следовали религиозным обычаям, много было унаследовано от первобытного шаманства.

Итак, к финалу рабства характер негра представлял собой странную комбинацию из довольно существенных остатков первобытного состояния, бледных отпечатков цивилизации и аморальных черт, привитых жестокой школой. Не говоря уже о пережитках первобытной культуры, даже аморальные черты не могли доставить негру определенных шансов на успех в американском обществе, потому что это были не те черты, что рождаются индивидуализмом и алчностью. Негр был лишен даже этого преимущества. Алчность была ему чужда, он был покладистым коллективистом и вовсе никудышным индивидуалистом — пример того, как чрезвычайно привлекательные с точки зрения абстрактного гуманизма черты негритянской натуры становились помехой на пути к формированию адекватной личности в прозаической буржуазной обстановке.

Негритянский историк Луи Ломакс, останавливаясь на положении негров, освобожденных от рабства гражданской войной, пишет: "Конечный результат этого конфликта имеет принципиально важное значение — около четырех миллионов негров, практически сплошь неграмотных, были отпущены на свободу. Они не имели крова, земли, опыта, и они не были, отнюдь не по их вине, готовы принять на себя обязательства перед экономически сложным обществом".

Повсюду на Юге был введен наемный труд, к которому бывший раб был исключительно плохо подготовлен. Эта новая форма труда весьма существенно отличалась от старой. Ее основными принципами было экономическое (вместо механического или внеэкономического) принуждение, договорный (вместо крепостного) характер отношений. Но ведь негру было мало дела до этих разграничений. Существенную перемену в своем положении он мог бы заметить и по достоинству оценить, если бы получил землю. Лишь ступив на поприще свободного земледельца, он мог рассчитывать развить в себе со временем все необходимые качества. Что касается наемного труда, то он видел в нем лишь одно существенное сходство с рабским — его тяжелый и неприятный характер.