Чтение онлайн

Время похода до Сейшельских островов и обратно занимало львиную долю продолжительности всей экспедиции. Оставалось чуть больше двадцати чисто рабочих дней, за это время предстояло исследовать довольно много рифов, которые в этом регионе имеют большую протяженность и отличаются распространением на глубину иногда более сорока метров. Поэтому на исследование одного рифа уходило по четыре–пять дней. Работать приходилось практически без выходных с частыми переходами от одного рифа к другому. Ко второй половине экспедиции стали проявляться некоторая суета и поспешность в выполнении береговых и подводных работ, видимо, из–за боязни не успеть закончить работу в срок на очередном рифе. В тот день мы должны были до обеда доделать предыдущую работу на одном из рифов, а после обеда сняться с якоря и перейти на следующий риф. Мне с моей группой нужно было завершить описание кораллов и собрать их образцы на глубине 12 метров, на этой глубине можно находиться много часов без опасения получить кессонную болезнь. Воздуха из одного акваланга на этой глубине хватает почти на час даже при интенсивной работе. Затем я должен был подняться в лодку и перейти на соседнюю точку на глубине 20 метров. Там я мог проработать не более 20 минут, в противном случае должен был подняться на глубину 12 и 6 метров для рекомпрессии и вывода из кровеносных сосудов азота, который накапливается под давлением во время нахождения под водой. Эту точку мне не удалось найти с первого раза, опустившись немного раньше на глубину 30 метров, с которой я тут же вернулся в лодку. Со второй попытки мы точно попали в необходимую точку, в которой со вчерашнего дня остались неописанными некоторые кораллы. Я закончил работу менее чем за двадцать минут и стал подниматься наверх, чтобы провести рекомпрессию. При подъеме я обратил внимание, что поднимаюсь, перегоняя пузырьки воздуха. Этого нельзя было делать, так как может произойти баротравма уха или легких. В снаряжении водолаза для регуляции скорости подъема служит компенсатор плавучести, спустив из него воздух, вы уменьшаете скорость подъема. Когда я нажал на кнопку регуляции воздуха, вместо замедления подъема, меня быстро выкинуло на поверхность воды. Хоть это и была нештатная ситуация, я решил, что ничего страшного не случится, та как на глубине 20 метров был мало времени. Я поднялся в лодку. Это была роковая ошибка. Не было учтено то, что в этот день я уже побывал на тридцатиметровой глубине, а это, хоть и было меньше минуты, должно было расцениться мною как полноценное погружение. Третье погружение в этот день без полной рекомпрессии и остановок на 12, 6 и 3 метрах по 3, 6 и 12 минут соответственно на каждой из этих глубин было недопустимо. Я снял акваланг, все снаряжение и водолазный костюм и решил перейти в небольшой тенек на носу лодки. Опершись рукой о борт лодки, я его не почувствовал, — Санек, я кажется закессонил, — сообщил я старшине станции, страхующему водолазу.

— Да ну, брось ты. Как ты мог закессонить на 20 метрах? — возразил он.

Уже через минуту у меня была парализована вся правая сторона. Сомнений не было: азот «закипел» в крови, закупорив кровеносные сосуды. Немедленно было передано сообщение по рации на судно. Пока мы дошли до корабля, там была подготовлена к работе аварийно–лечебная барокамера, наготове ждали доктора и корабельный, а также наш врач–физиолог, меня на руках отнесли в барокамеру — началось спасение водолаза.

Когда с водолазом что–нибудь случается, то при лечении его «опускают» под давлением в барокамере на большую глубину, чем та, на которой он работал. Так поступили и со мной. На глубине 40 метров у меня прошли все симптомы кессонной болезни, я резво встал и стал ходить по барокамере. Стали снижать давление, то есть поднимать на поверхность. Я попросил включить более быструю музыку, чтобы активнее двигаться для более эффективного вывода пузырьков воздуха из организма. Водолаз в барокамере должен постоянно сообщать наружу о своих ощущениях. На глубине 13 метров я сообщил, что у меня появилось в ногах ощущение типа зуда, какое бывает когда отсидишь ногу. Снаружи задумались. Посовещались и стали вновь опускать на 60 метров. Где–то на уровне 35–40 метров зуд пропал, на 60 метрах опять все стало хорошо. Снова начался подъем, снова ходьба по барокамере и танцы. На глубине около 20 метров появился более сильный зуд. Очередное более длительное совещание спасателей и очередной спуск на 80 метров. Зуд не проходит, ходить становится труднее. Опускают на глубину 100 метров. Как потом оказалась, на сжатом под давлением воздухе этого категорически нельзя было делать. Такие манипуляции можно и необходимо делать только на сжатом кислороде.

Пошли вторые сутки спасения, мне становилось все хуже. Я с трудом мог подниматься с койки, в мочевом пузыре появились сильные боли, возникали частые позывы к мочеиспусканию, но оно не происходило. Ввели катетер для его опорожнения, стало немного легче.

Началось длительное совещание со звонками в водолазные центры Москвы и Севастополя. Там посоветовали действовать в соответствии с существующими правилами и таблицами декомпрессии. Состояние мое продолжало ухудшаться: или от бездействия спасателей, или оттого, что я уже несколько суток находился и дышал воздухом под огромным давлением. Работавшие с нами американские коллеги тоже были водолазами и понимали сложившуюся ситуацию. Один из них позвонил в водолазный центр во Флориде и описал тамошним спецам все спасательные действия и теперешнее мое состояние. Там ответили, что водолаз без кислорода может погибнуть. Кислорода на борту не было. Они же посоветовали через американское посольство на Сейшелах обратиться за помощью в американскую службу спасения на флоте.

Капитан и начальник экспедиции поехали в советское посольство. Было около часу ночи. На просьбу вызвать посла, им было отказано, сообщили, что посол спит, и посоветовали приходить завтра к десяти часам утра. Наше начальство было категоричным: «Если посол хочет получить утром сообщение о смерти одного из участников международной экспедиции, то пусть спит». Это возымело действие, посол, пригласив пришедших войти в здание посольства, все выслушал и пошел связываться с Москвой, без разрешения которой он не мог предпринимать решительных действий. В общем, пока информация о происшествии и возникшей проблеме не дошла до тогдашнего Первого секретаря ЦК М.С. Горбачева, никто не мог решиться на то, чтобы обратиться за помощью к Америке. После его резких высказываний по поводу возникшей ситуации, нескольких матов и команды немедленно просить о помощи у американцев все закрутилось. После обращения в американское посольство руководство операцией взял на себя Командующий военно–морским флотом США. Специально был задействован один из их спутников, и через десять минут с нашим кораблем была установлена прямая связь. Тут же с военных баз на Филиппинах и Диего–Гарсиа были подняты в воздух два самолета со спасателями и необходимым оборудованием. Они взяли курс на Сейшелы.

Американцы, едва успев прилететь, сразу поднялись на борт корабля и спустились в помещение барокомплекса, в котором находилась барокамера. Они попросили навести в барокамере порядок, вымыть полы и вынести все лишнее. Затем переодели меня в антигорючую спецодежду и стали вносить кислородные баллоны, другое оборудование и снаряжение, приборы и лекарства, необходимые для лечения и «поднятия меня наверх». После этого в камере появился доктор–физиолог Ким — американец китайского происхождения.

Он объяснил, что при отсутствии кислородного оборудования категорически запрещаются любые попытки ликвидации пузырьков, возникших в результате декомпрессионного газообразования путем погружения на глубину при дыхании воздухом. Такой метод использовался в водолазной практике на заре развития водолазной медицины (в 20–40–х годах ХХ века), но не оправдал себя. Оказалось, что при незамедлительном повторном погружении газовые пузырьки не ликвидируются, а напротив, организм дополнительно насыщается азотом, и состояние пострадавшего ухудшается. В связи со случаями гибели водолазов при использовании этого метода он был признан опасным. Наши же судовые водолазы и доктора делали все как бы правильно, но действовали согласно инструкции и декомпрессионным таблицам 1942 года. Потом доктор Ким сказал, что они очень надеются меня спасти, но опасаются кислородного отравления моего организма, так как меня надо выводить из теперешнего нелегкого состояния около пяти суток. Чистый кислород является токсичным газом, и для каждого организма существует предельно допустимая норма. Ее превышение вызывает тошноту, судороги, потерю сознания и возможен летальный исход. В американской медицине принято все говорить пациенту. Было решено, что со мной в барокамере будут постоянно находиться страхующие водолазы. Мне поставили капельницу, надели кислородную маску, и начался медленный, тягучий подъем наверх. Я потерял счет времени, в барокамере круглые сутки ярко горели лампочки. Тревожно засыпал на короткое время и опять дышал, дышал и дышал кислородом. Улучшения не наступало, я еле–еле добирался до туалета, но ничего не получалось, мне угрожала интоксикация внутренних органов. В какой–то момент у меня началось подергивание век и губ. Страхующий водолаз сообщил об этом наружу. В громкоговорящем динамике раздалось: «Немедленно снизить давление кислорода». Это были первые признаки кислородного отравления.

В один из дней в барокамеру принесли письма из дома, мы их получали через посольства тех стран, где работали. Они приходили с большим опозданием, но всегда это было приятное и желанное событие. Дома все было хорошо, но самое главное заключалось в том, что в одном из писем была записка от сына, написанная корявым почерком первоклашки. Он писал, что справился со всеми постельными и школьными проблемами и теперь учится только на четверки и пятерки. Я сказал себе: «Маленький пацан нашел в себе силы победить свои слабости, так и ты держись! Соберись, мужик, ты же геолог! Напрягись! Ты должен не только выжить, а своими ногами выйти из барокамеры!»

Спустя некоторое время (как я потом узнал — на третьи сутки) симптомы кислородного отравления усилились. Возникали приступы тошноты и судороги в правой ноге, я был близок к потере сознания. Так я переносил третью допустимую норму. Я сильно устал и физически, и морально дышать чистым кислородом и взмолился о перерыве хотя бы на десять минут. После недолгого совещания мне разрешили снять кислородную маску. На последующее дыхание кислородом я заметно не среагировал, реакцию показали только приборы, которые были снаружи барокамеры. Здоровье, подаренное родителями, и врожденное упрямство позволили мне перенести эти перегрузки и выдержать пять предельно допустимых норм чистого кислорода. Во второй половине пятых суток с меня сняли кислородную маску и разрешили сесть. Объявили, что через час разрешат вставать, а спустя еще час я должен буду приготовиться к выходу из барокамеры. Я не поверил своим ушам — мои мучения подходят к финалу. Через перепускной люк передали бананы и сок. Это был царский подарок для моего абсолютно пустого желудка, так как, опасаясь отравления и снимая почти непереносимую боль, его несколько раз промыли позорной клизмой. После подкрепления я чувствовал себя почти хорошо. Немного не своими были ноги, в них ощущался слабый зуд, но руки действовали абсолютно свободно. Как было обещано, через три часа, немного пошатываясь, я вышел из барокамеры под аплодисменты спасателей, водолазов и переводчиц английского языка. Усадив меня на табуретку, доктор Ким устроил короткий опрос о моем самочувствии и беспокойствах, волнующих меня. Я ответил, что почти все хорошо, а беспокоит только слабый зуд в обеих ногах. Он сказал, что еще в течение пяти дней я буду проходить профилактику в барокамере, тогда все, может быть, придет в норму, и посоветовал мне подняться на кормовую палубу, где меня ждут испереживавшиеся коллеги.

На негнущихся ногах я медленно поднялся по трапу на палубу, где меня встретило радостное «ура». И участники экспедиции, и члены команды кинулись пожимать мне руки, обнимать и целовать. У доброй половины женского персонала на глазах были слезы. Коротко расспросив меня, все стали наперебой рассказывать о том, что творилось в эти пять тревожных суток внутри барокомплекса, на корабле и на берегу — в столице Сейшельской республики Виктории. Оказывается, наше и американское посольства и сейшельский Президент держали всю операцию спасения под своим контролем, и все просьбы с корабля выполнялись немедленно без всяких проволочек. Я понял, что такое забота о человеке — не декларируемая, не на словах, а на деле.

Меня еще пять дней опускали и поднимали в барокамере с глубины 10 метров, состояние мое заметно улучшалось. На пятый день после выхода из барокамеры я пытался, хоть и не очень уклюже, играть в волейбол. Принимать и пасовать мяч я мог, если он прилетал ко мне, немного вперед или в сторону я не успевал. Не было «прыгучести», а ноги не очень слушались в коленях. В честь моего спасения американское посольство устроило грандиозный прием. Все шумно общались, пили и закусывали, я скромно стоял в сторонке. Иногда ко мне подходили наши и иностранные приглашенные. Задавали парочку вопросов и уходили в гущу народа. Я ждал доктора Кима, меня интересовал один вопрос: «Могу ли я выпить?» Доктор Ким сказал: «Чем быстрее ты начнешь делать все, что ты делал до 13 февраля (день моего паралича), тем скорее восстановишь былое здоровье. Пойдем, я тебе сделаю коктейль, и выпьем за тебя».

Встал вопрос, куда меня отправлять на восстановительное лечение — во Флориду или Ленинград? И там, и там имелись такие центры восстановительного лечения. Связались с обоими центрами. В Ленинграде в это время находился американский профессор–физиолог, который сказал, что ленинградский центр не хуже флоридского, и что там проходят восстановление космонавты. Я колебался недолго и выбрал Ленинград. Туда смогут приехать мои родные, а нахождение на родине тоже должно помочь восстановлению. Спустя несколько дней меня отправили через Германию в Россию.