Чтение онлайн

С тяжелыми вздохами Саша Мурейко и Яша Рахманов с видом приговоренных начали надевать водолазные одежды смертников. Они ушли под воду с фонарями и фотоаппаратом. Ночную синеву моря стали пронизывать яркие сполохи — это у них исправно работала фотовспышка. Вылезли они полные восторгов. Саша, захлебываясь, рассказывал, как там хорошо, красиво и интересно. Мы же отнесли это возбуждение на счет лишних выделений адреналина в крови. Теперь уже надевать водолазные саваны пришла очередь мне, Сереже Кухаренко (в обиходе Кухарю) и Коле. Воодушевленные живым примером первой тройки, мы попрыгали в воду. Мягкий рассеянный свет от судового прожектора подсвечивал воду. Казалось, что она чуть–чуть светится изнутри и на фоне этого бледного мерцания черно–синими контурами проступают фантастические контуры кораллов. На банках коралловые постройки часто имеют формы замков, бастионов, изломанных ветвистых линий. Поэтому сейчас, в ночи, возникало ощущение полета над хаотичным нагромождением загадочного города, разрушенного неведомой силой. Включаю фонарь, и эти «мертвые обломки цивилизации» вспыхивают живыми красками: кораллы, опушенные миллионами шевелящихся щупальцев, и спящие в убежищах цветастые рыбки. Под плитой известняка свернулась кольцом морская змея и лишь лениво пошевелила головой, освещенная лучом фонаря. Ночью все кажется преувеличенно ярким, выпуклым, броским и совсем непохожим на дневную подводную жизнь. Фотоаппараты в наших руках то и дело блистают вспышками. Пленки отсняты. Пора выходить. Я отдаю Кухарю фонарь и начинаю сматывать трансекту, которую проложила по дну первая тройка водолазов. Бодро кручу катушку. Сейчас мы должны выйти к гире, висящей с борта почти до самого дна. Но что это — в руках разлохмаченный обрывок трансекты. Гири нет. Кругом мрак. В нескольких сотнях миль от ближайшего берега на глубине пятнадцать метров трое молодых людей тупо рассматривают конец веревки. Стало ясно, что капроновый фал перетерся о кораллы, судно повернуло на якоре, у нас уже мало воздуха и сейчас время ужина у крупных морских хищников. Мы распустили вверх веером лучи наших фонарей и с большим удовольствием увидели выступающее из темноты сыто выпученное брюхо нашего судна. На борту мы оказались очень быстро и так же взахлеб рассказывали, какая там красота и что такого уже нигде не увидишь».

Не менее впечатляющей была первая встреча с акулой. Мы с Костей Таракановым первыми спустились на тридцатиметровую глубину, остальные водолазы спустили на веревках фотооборудование и рамки для подсчета кораллов. Они через десять–пятнадцать минут должны были последовать за нами. Мы огляделись. К нам, кружась, приближались две акулы довольно приличных размеров, уже стали различимыми их рыскающие глаза. Круги, совершаемые хищницами, заметно сокращались, насколько нам было известно из литературы — это первый признак атаки. Объясняться под водой возможно только жестами. Встав спиной к спине, мы начали оборонительно–наступательные действия: я бряцал, что есть силы, своим и Костиным металлическими ломиками, он пыхал самой мощной лампой–вспышкой. Мы пришли в себя, только тогда, когда заметили вокруг себя пять водолазов, лежащих на песке и держащихся за животы. Они, насколько это возможно под водой, покатывались от хохота. Представьте себе картину — вы опускаетесь на почти пустынное дно, на котором стоят два здоровенных мужика–водолаза и производят совершенно загадочные действия. Акулы уплыли, вероятно, от самых первых наших действий, а мы продолжали бренчать и пыхать еще неизвестно сколько времени.

После рейса настало время моего отпуска, я позвонил Саре и предложил ей встретиться в Гаграх. В последние студенческие и аспирантские годы мы проводили сентябрь и начало октября на черноморском побережье, снимая приемлемое жилье. В этот раз нам удалось снять очень хорошую комнату с завтраком и ужином у необыкновенно гостеприимной абхазской семьи. Мы с утра пропадали на пляже, после обеда посещали все достопримечательности черноморского побережья, часто ездили в Пицунду и на красивейшее озеро Рица, вечера, как правило, посвящались эстрадным концертам. Все эстрадные знаменитости Советского Союза проводили бархатный сезон в Сочи. Вероятно, чувствуя близость окончательной разлуки, мы усердно норовили угодить друг другу, наши южные ночи были неотличимы от горячих северных якутских ночей. Даже днем мы настолько были близки и тесны друг с другом, что иногда привлекали внимание местного населения, у которого не приняты и даже осуждаются открытые отношения между мужчиной и женщиной. Наш любовный курортный роман прервала телеграмма из Владивостока, в ней меня отзывали из отпуска в виду неотложно возникшей проблемы. Мы полетели через Новосибирск с намерением наконец–то решить вопрос о переезде Сары во Владивосток. В самолете началось «нытьё»: дескать, она почти на пять лет старше меня и ее глаза, которые так мне нравятся, скоро перестанут сверкать; что она там никого не знает, а я часто бываю в длительных заграничных и отечественных экспедициях, и что сын учится в физмат школе и т.д. и т.п. Я понял, что мою подругу не прельщает и не греет перспектива жить в неблагоустроенной квартире, ждать мужика из экспедиций, и вообще ей не хочется менять новосибирский устоявшийся уют на неизвестно что в далеком Владивостоке. Ее страсть и привязанность остыли, мои к этому времени, можно сказать, уже тоже не были так сильны. Я не посчитал нужным объяснять, что длительные и короткие экспедиции из–за того, что я один; что в морские экспедиции, так же как и в поле, можно отправляться вдвоем, тем более что животные, которых она изучала, живут под каждым кораллом; что через полгода я как кандидат наук получу квартиру. В аэропорту Новосибирска я купил себе билет во Владивосток, молча, с комком у горла, крепко обнял и поцеловал Сарумовну на прощанье. Она не холодно, но как–то дежурно, как, вероятно, своему мужу, так же молча ответила… Комок пропал как–то незаметно. Первые полпути я мысленно был в Якутии, Новосибирске и Гаграх, вторые — во Владивостоке.

Много лет назад в Якутии у меня не появлялось никаких мыслей о наших отношениях. Они просто были, сначала одни — дружеские и профессиональные, потом другие — страстные любовные. Позже, когда стали намечаться еще пока смутные признаки предстоящего разрыва, я стал задумываться, что с нами происходило. Сара, жившая с мужем больше десяти лет и родившая ребенка, по сути, не знала настоящего наслаждения от близости с мужчиной. К тому же она, вероятно, как верная жена не реагировала на меня, — студента, как на мужчину, хотя нас в течение почти двух месяцев разделяла лишь марлевая ткань полога от комаров и в жару мы часто оставались в одном белье. Я, в общем–то никогда особо не чурался женщин, но у меня была Милана, и меня совершено не тянуло к Саре, хотя я точно знал, что в спальнике она спала абсолютно нагой и ночью иногда в беспокойстве распластывалась из него во всем великолепии. Я отлично помню, что массаж ей делал как массажист безо всяких эмоций. Возбудило ли меня поглаживание ее ног или оно стало возбуждать Сару? Не на эту ли, едва заметную ее реакцию, отреагировал, в общем сильный и темпераментный мужик, какого она ранее не ведала, а почувствовав, не могла не отозваться страстно на неизвестные до этого ощущения? Узнав и ощутив новое наслаждение, ей захотелось получать его вновь и вновь. Я же почувствовав женщину, по сути, только теперь ставшую ею, тоже хотел доставить все больше новых удовольствий. Все наши отношения возникли и сложились лишь на почве совместной работы и сексе? Да, скорее всего, глубоких обоюдных чувств не было. Наверное, поэтому я не был достаточно настойчив в своих предложениях о переезде Сары во Владивосток, а она с плохо скрываемой радостью принимала их отсрочку. Промежутки между периодами страстной и пылкой близостью становились длиннее и длиннее и мы теперь, ничем не объединенные (совместной работы не было), в принципе, легко расстались. Оказывается, рабочих и даже пылких плотских связей недостаточно, чтобы они могли перерасти в платонические отношения.

* * *

Причиной моего отзыва из отпуска послужило то обстоятельство, что сотрудники одной из лабораторий нашего института, которая исследовала древние экологические условия, подали заявления с просьбой перевести их в другие лаборатории из–за разногласий с их руководителем. Администрация института решила сохранить направление этих исследований. Мне, имеющему геологическое образование, было предложено занять место заведующего этой лабораторией. Представляя к этому времени бремя завлабовских нагрузок и забот, я решительно отказался, ссылаясь на свою неопытность и занятость в экспедициях. Меня не стали уговаривать и ничего не стали объяснять, а концу дня пригласили в приемную директора института для разговора. Когда я вошел, директор разговаривал по телефону, я остановился, ожидая окончания разговора и приглашения войти. «Да, он тут», — произнес директор, передавая мне трубку. На другом конце провода была Москва и мой академик Сергей Борисович Кречетов. К тому времени он стал Академиком–секретарем Секции наук о Земле АН СССР. После приветствия он доходчиво объяснил мне дружелюбным, но не допускающим возражений тоном, что лабораторию необходимо сохранить при его всесторонней поддержке. Мне ничего не оставалось, как вымолвить: «Хорошо, Сергей Борисович». Директор все понял и выяснил, нужны ли дополнительные уговоры. На мое краткое нет он пригласил меня сесть и обсудить мои будущие задачи по сохранению коллектива и налаживанию работы лаборатории.

Это был талантливый организатор и директор, самостоятельно подбиравший кадры для своего института, который он организовал на совершенно пустом месте на берегу Тихого океана, а в последствии вывел его на одну из передовых позиций среди мировых институтов, изучающих биологию моря. Со временем в институте выросли три академика и десятки докторов наук. На протяжении четверти века наш институт всегда был институтом одного человека — академика Зигмундского. Мои ровные отношения с директором со временем переросли в приятельские, в них не было периодов расцвета или упадка. Я навсегда сохранил к нему глубокую благодарность за то, что он давал мне возможность продолжать работу не только по моей узкой тематике, но и сохранить лабораторию, которая создавалась много лет, а также те навыки, опыт и связи с людьми, без которых невозможно было продолжать научную работу на новом месте.

Я попросил, чтобы вместе со мной в эту лабораторию перевели одного из сотрудников, с которым мы сработались и сдружились в совместных экспедициях, на рыбалке и охоте. Начал я резко и круто, поручив ему подготовить все необходимое снаряжение и оборудование, вывез в береговую экспедицию почти всю теперь мою лабораторию на полевые работы в тридцати километрах от Владивостока. Мы разбили палаточный лагерь на берегу моря, создали вполне приемлемые условия для полевой жизни, стали исследовать донные сообщества в устье крупной впадающей в залив реки. Через две недели унылые, сероватые лица покрылись загаром, светились улыбками и счастьем. Я и они все, кроме одного, поняли, что мы сработаемся. Всех годных по здоровью мужиков я отправил на водолазные курсы — в морской лаборатории должна быть автономная водолазная станция. Непонятливому сотруднику пришлось через год предложить поискать работу в другом институте. Прошло тридцать лет. Добрая половина моих коллег избороздила вместе со мной многие моря почти всех океанов, почти все защитили кандидатские, а некоторые и докторские диссертации, и мне приятно, что в этом была доля моего участия. Благодаря старому научному костяку и вновь пришедшей творческой молодежи лаборатория стала одной из самых спетых и спитых лабораторий института, которая по уровню своих исследований и полученных результатов редко выходит из передовой тройки.

Через пару месяцев, после того как из залива уходил лед, а температура воды приближалась к пятнадцати градусам, начинались наши интенсивные работы по исследованию моря, происходящей в нем жизни животных и растений. При исследовании закономерностей формирования древних морей на территории Сибири геологи и палеонтологи основывались на методе актуализма. Используя данные об известных событиях, происходящих в современное время, переносили их на аналогичные процессы прошлого и делали соответствующие заключения. Самое интересное, что моя лаборатория делала свои выводы об экологии, имевшей место от десяти тысяч до полумиллиона лет назад, используя эти же самые актуалистические методы на остатках моллюсков, кораллов простейших одноклеточных и других животных. А у нас, можно сказать, «под ногами», лишь отделенные несколькими десятками метров толщи воды, происходят сегодняшние и происходили вчерашние процессы осадконакопления и захоронения отмерших животных и растений, которые мы можем изучить. Летом практически вся лаборатория базировалась на острове, где располагалась биостанции института. Я выбрал для изучения пространство между двумя островами, ближайшими к нашему острову. Шла ежедневная интенсивная и интересная всем работа. Мы описывали грунт (будущие осадочные породы), живых животных, которые имели раковину или известковый скелет (будущие органические остатки), и остатки всех их скелетов. В каждом типе грунта и массовом поселении животных брали пробы с одного квадратного метра. Здесь же отбирали объемную пробу на глубину полметра, выкапывая и собирая все, что в нее попадало. В лаборатории весь собранный материал взвешивался, обмеривался и подсчитывался.

К середине осени подводные работы на протяжении 1100 метров, на глубине от 0 до 40 м были закончены. К началу следующего лета были получены вполне однозначные результаты, была выявлена четкая связь типа поселения с типом грунта. Факт в гидробиологии, но не в палеонтологии, известный. Выяснилось, что тип захороненных остатков скелетов животных, их состав и структура полностью соответствуют таковым в живущих поселениях. Не бог весть какое открытие. Известно, что по составу и структуре кладбищенских захоронений можно установить состав и структуру живущего недалеко от него поселения. Главное заключалось в другом выводе, основанном на этих данных. В палеонтологии бытует мнение, что нахождение слоя, состоящего почти целиком из целых и различно поломанных раковин, свидетельствует об их переносе (сносе) и накоплении в определенном месте порой далекого от места обитания. Наши наблюдения, подтвержденные фактическими данными, позволили утверждать, что массовые захоронения скелетов и останков животных происходят только вблизи крупных живых поселений. Их неоднократные перезахоронения и переотложения с нарушением ориентировки посмертного захоронения происходят в результате сильных штормов и тайфунов. Сколько–нибудь заметного переноса останков животных на глубинах до 40 метров зафиксировано не было. Публикация наших исследований и полученных результатов, а также доклад об этом на Всесоюзном съезде палеонтологов вызвали одобрение и оживленную дискуссию.

Мы возвращались на станцию после очередного погружения, на берегу наблюдались оживление и скопление суетящихся людей. Мы причалили, и я, будучи заместителем начальника станции, устремился туда, чтобы узнать, что произошло. Оказалось, что в двухтонной цистерне, где обычно хранится солярка, студент потерял сознание. Я, как был в плавках, расталкивая всех, ринулся к люку цистерны. На дне лежало измазанное в мазуте с аквалангом за спиной, бездыханное тело студента IV курса Харьковского университета, прибывшего к нам на биологическую практику. На раздумывание времени не было. Спускаясь по узенькой с редкими ступеньками лесенке в цистерну, я понял, что скользкое мазутное тело студента почти моей комплекции я не подниму. Я крикнул: «Веревку. Быстро снял со студента акваланг, на его шее прощупывался слабый пульс. Обвязав под мышками тело, я потащил его к лестнице, по которой стали его поднимать. Мгновенье и, о ужас! Одна его рука выскочила из–под веревки, петля неуклонно двигалась по скользкому телу к шее, позвонки которой не выдержат тяжести тела, да и крохи дыхания будут перекрыты. Я вмиг оказался на лестнице и что есть силы стал толкать его вверх, чувствуя, что теряю сознание, а мои руки уже перестают повиноваться мне. С последним рывком я успел выкинуть руки поверх горловины цистерны, голова склонилась, я успел сделать живительный глоток чистого морского воздуха. Ноги почувствовали под собой ступеньку — буду жить. Если бы я грохнулся на сталь цистерны с пятиметровой высоты, то у меня совсем немного осталось бы шансов выжить. А учитывая опыт извлечения из цистерны предыдущего бездыханного мазутного тела, надежда на положительный исход моего спасения была минимальной, если не безуспешной. Рядом не было ни одного здорового, а тем более безрассудного мужика, который бы полез в цистерну. Через две–три минуты искусственного дыхания студент сделал глубокий вдох и открыл вовсе не потухшие голубые глаза. Окружавшие нас переживавшие и любопытствовавшие люди одновременно облегченно выдохнули.

А произошло вот что. Завхоз станции решил почистить цистерны, раз уж они оказались на полдня без горючего. Цель благая. Использовать студентов на различных работах вроде как не возбраняется, но необходимо было обеспечить при этом двухсотпроцентную технику безопасности, тем более посылая молодого человека практически в газовую камеру! Да, ему надели акваланг, чтобы не дышал газами в раскаленной на солнце цистерне, но маску–то ему никто не выдал. Нос, не защищенный маской, все равно вдыхал смертельно ядовитые испарения. Количество воздуха в акваланге никто не проверил: он кончался в аппарате, и студент потихоньку и неизбежно отравлялся через нос, ему стало трудно дышать не только от отравления, но и от тяжести вдоха через легочник акваланга. Он снял загубник, чтобы сделать полный, как оказалось, роковой вдох и тут же потерял сознание. Приди мы на пару минут позже, скорее всего, уже никакое искусственное дыхание ему бы не помогло. Биохимики объяснили мне за ужином, что я полез на верную смерть, и только какое–то чудо не позволило мне не задохнуться и не потерять сознание.