Судьба офицера. Трилогия
Шрифт:
– Было немного, - неопределенно ответил лейтенант, настороженный таким обращением Истомина.
– Начальник штаба хотел свою вину переложить на меня.
– Наивен ты, лейтенант! Начальство всегда праведно.
– В этом я убедился, служа рядом с вами.
– Не лезь на рожон. Ты обязан соглашаться со мною, - улыбнулся Истомин скупо и непривычно.
– Никогда не дразни гусей. Лучше пригласи меня вечерком на чай.
– Приглашаю. Я что-то себя неважно чувствую, чай будет кстати.
– Оленич кивнул на комнату, где размещалась строевая часть: - Как думаете, дадут мне старшину? Вы ведь Тимко забрали напостоянно?
– Да. Он мне подходит, такой же служака, как и я. Тебе надобно какого-то франта.
Вернувшись в свою комнату и распорядившись относительно чая, Оленич почувствовал недомогание, как тогда в горах: тело обессилело, сделалось вялым, резало в глазах, в груди возник легкий жар. Не ожидая, пока Еремеев согреет чай, выпил большую кружку воды и прилег на деревянный топчан. По лицу катился пот, и Еремеев, увидев состояние своего командира, покрутил головою, пробормотал:
– У вас лихорадка, товарищ лейтенант.
– Не выдумывай. Наверное, переутомление. Да и сильно я понервничал.
Еремеев молча вышел из комнаты и вскоре привел фельдшерицу Соколову. Она сразу определила:
– У тебя малярия. Самая настоящая… Нужен хинин. А где его взять?
Но он почти не слышал ее слов, сознание его расплылось. Пытался подняться и падал, обессиленный, словно проваливался в пропасть. Когда прояснялось сознание, начинался озноб: его било так, словно топчан под ним ходуном ходил. В таком состоянии на рассвете он увидел в своей комнате чье-то знакомое, но забытое лицо и подумал, что бредит. Позвал Еремеева, но когда ефрейтор подошел, видимо, не поверил и стал звать Соколову.
7
Старшина Костров, бывший пограничник, до сих пор не расставшийся с зелеными петлицами, был плечистым и кряжистым, на вылинялой, но чистой гимнастерке туго затянутый ремень, грудь выпирала, как говорится, колесом, на ней поблескивали две медали. Он представился лейтенанту и доложил, что прибыл для дальнейшего прохождения службы. Оленич хотя и чувствовал себя, что называется, на пределе, а все же улыбнулся: вспомнил все-таки старшину Кострова! Наверное, самые страшные часы войны они пережили вместе. И это он, Костров, вытащил его из горящей ржи.
– Вот и свиделись, старшина. Прихворнул я малость…
– А я так рад, командир, что снова встретил вас! Как братишку родного нашел! Извините… Разрешите приступить к исполнению…
– Приступайте, старшина.
А через минуту за окном уже слышался негромкий, четкий, не допускающий возражений голос Кострова. «Молодец, волевой командир!
– удовлетворенно подумал Оленич.
– Он мне будет хорошим помощником».
Послышался скрип двери. Кто-то метнулся, словно темная ночная птица. Обдало прохладным и влажным ветерком.
– Еремеев?
– хрипло спросил Оленич.
– Это я, Андрей, - послышался ласковый голос Жени.
– Вот хорошо, миленький! Как здорово, что ты очнулся!
– Хочу пить.
– Конечно! Еще бы! Такой жар перенести! Сейчас напою…
Но напиток оказался горьким.
– Ты меня чем потчуешь? Полынью?
Заметив, что он пытается приподняться, Соколова удержала его в постели:
– Когда станет тебе лучше, тогда двинемся в путь-дорогу. Капитан Истомин и батальонный комиссар Дорош задержали колонну на два часа: я пообещала, что к тому времени ты будешь на ногах.
– Отложили? Из-за меня?
– Да. Сначала они хотели оставить тебя в Тырныаузе, но я доказала, что ты в порядке, что минует кризисное состояние и ты сможешь идти вместе со всеми.
Оленич расчувствовался и в душе горячо благодарил девушку: если бы пулеметчики ушли без него, было бы обидно.
Обессиленно и в то же время тяжело свалился на подушку, ощутил, что наступает вялость.
– Дай руку… Женя!
Девушка положила свою ладошку в его горячую руку, и он даже дыхание затаил - так приятна была ему прохлада девичьей руки. Ему показалось, что ладонь ее вздрагивает, словно пойманная рыбка. «Не Темляк бежал рядом со мною, пока я метался в бреду, а была эта девушка!» - подумал Оленич и открыл глаза - они уже не болели. Увидел бледное, наверное от бессонной ночи, ее всегда смуглое лицо.
– А мне снился конь… Темляк.
– Я знаю, Андрей.
– Как ты можешь знать?
– Обо всем, что видел, рассказывал, а я слушала.
– Мне перед тобою совестно, что я такой беспомощный…
– Ну, что ты! Я восхищаюсь, как ты боролся с болезнью. Мало людей, которые так владеют собой.
– Это может каждый, Женя…
За дверью послышался топот ног, дверь отворилась, пламя над коптилкой заколебалось.
– Как тут дела в нашем лазарете?
– послышался бодрый голос Истомина.
– Могу доложить, что мы готовы в поход, товарищ капитан, - в тон ему бодро ответила Соколова.
Показалось, что капитан не обратил внимания на голос лекарки. Он присел возле больного. Женя вышла из комнаты.
– Рад, что так вышло. Это она настояла, чтобы мы подождали тебя два часа. Я дал три часа. Сейчас посмотрел твоих пулеметчиков: молодцы! Они стоят наготове. Выступаем через несколько минут. Но придется двигаться форсированным маршем.
– Извините, капитан, я задал вам хлопот.
– Ну, это пустяки. Хлопоты наши впереди: вчера вечером противник подступил к самому Баксану. Неизвестно пока, возможно, захватил гидроэлектростанцию.
– Нам туда?
– Нет, нам приказано выйти в другое место. И, кажется, более серьезное: доведется стоять насмерть. Командир полка хотел было оставить тебя при себе, но я подумал, что ты пошел бы сам с этим взводом пулеметчиков.
– Спасибо, капитан. Я не остался бы в тылу.
– Тогда все в порядке. Я верил, что ты не искал бы безопасного места. Тем более, что и лекарка идет с нами…
Оленич отметил, что Истомин с намеком произнес эти слова, испытующе взглянул на него. Нет, этот капитан никогда не перестанет иронизировать над ним!
– Не надо трогать ее. Она-то непричастна к нашим с вами, капитан, отношениям!
– О-о! Как сказать, лейтенант… Ну, да больные все немного капризны и сентиментальны. Соколову я не хотел брать туда. Можешь успокоиться: она отважная девица. На этот счет у меня сомнений нет.
– В ней вообще нельзя сомневаться.
– Вот как? Занятно!
– Истомин даже повеселел.
– Защитник! Тебе бы сейчас никелированные шпоры!