Чтение онлайн

–  Есть, товарищ командир!

Оленич пошел по окопам. В одной траншее, уже осыпающейся от взрывов мин и снарядов, встретил лейтенанта Дарченко, который сидел на бруствере и жадно тянул папиросу.

–  Что с теми, что подорвали танк?
– спросил Оленич.

–  Точно не знаю. Подросток ходил.

–  Он живой? Живой?
– почти закричал Оленич.

–  Ты чего кричишь на меня?
– беззлобно огрызнулся лейтенант.
– Я же не кричу, что ты лезешь с моими солдатами в контратаку?

Но Оленичу было не до шуток: он вдруг вспомнил фигуру того, кто бросил гранату под танк, и подумал, что это мог быть Полухин! И уже эта мысль не покидала его, и в его памяти воскресли знакомые приметы полухинской фигуры.

–  Где Полухин? Это он ходил на танк? Это же он с гранатой бросился на танк! Так? Говори!

–  Полухин убит.

–  Это точно? Где? Ты сам видел? Может быть, ранен?…

–  Бойцы понесли его в санпункт.

–  Дай солдата, чтобы показал мне дорогу.

–  Сам провожу.

Оленич пошел следом за лейтенантом. Они миновали густые заросли ивняка. В небольшой ложбине под деревом на зеленой траве лежал майор Полухин, возле него возились Женя Соколова и Галя.

Галя проговорила, еле раскрывая запекшиеся от горя губы:

–  Четыре пули…

–  Товарищ лейтенант, вы временно до приказа будете выполнять обязанности комбата. Берите на себя все полномочия и руководите обороной.
– Оленич помолчал, потом добавил: - В секторе обстрела пулемета Гвозденко, прямо перед нашей передовой, в воронке от бомбы засел автоматчик. Пошлите надежных ребят, пусть ликвидируют. Иначе останетесь без пулемета.

Глядя на бескровное, осунувшееся и постаревшее лицо майора, Оленич вспомнил вылепленную из серой глины голову красивой женщины - может быть, жены, а может быть, дочери. Потом вспомнил трудные поиски Полухина своего места в жизни, своего дела. Бесследно ли прошла его жизнь?…

20

На войне нельзя избежать ответственности за свои поступки. В условиях, когда на весах лежат жизнь и смерть, человек становится самим собою, поступки соответствуют его личным качествам. И обязательно нужно платить чистоганом за все, что ты сделал, и за то, чего но сумел, не смог или не захотел сделать. Вот поступок Полухина. Он допустил просчеты, противник сумел достичь реки. За это надо расплачиваться. Нужно напрягать усилия и выбивать противника. Полухин нарушил приказ командира - поднял бойцов и повел в контрнаступление. Потерял бойцов, ослабил основную оборону, поставил под угрозу весь левый фланг. За это тоже он должен платить. И заплатил - жизнью своей и жизнью нескольких десятков других людей. Да, Полухин своим безрассудством приговорил себя к высшей мере, и она не обошла его.

По цепи передали: старшего лейтенанта Оленича вызывают на правый фланг. И он поспешил туда, не зная, что стряслось, но понимая, что нужен. И опять же странно! Вот ведь война, передовая, целый день идет бой не на жизнь, а на смерть. Когда же узнал, что кому-то очень нужен, почувствовал удовлетворение: нужен!

Только он подошел к НП младшего лейтенанта, как увидел Истомина. Капитан разговаривал по полевому телефону. Увидев Оленича, отдал трубку телефонисту:

–  Вызови штаб полка, потом передашь мне трубку.
– И обратился к Оленичу: - Что у тебя?

–  Полухин поднимал людей дважды в контратаку. Один раз двумя ротами, а второй раз - одной. Противник все время прорывается к реке, и он вынужден был выбивать их в рукопашном бою.

–  Вы с Полухиным с ума посходили! Под суд бы вас…

–  Полухин уже поплатился.

–  Что?
– всполошился Истомин.
– Ранен?

–  Четыре пули. Хотя в той ситуации он поступил честно. Контратака развивалась очень трудно, но все же противник попятился. Тогда на выручку выскочило два легких танка. Полухин, конечно, понял, что дело плохо, и бросился на танк с гранатой, а его ординарец - с бутылкой. Они вывели танк из строя. Противник ушел за свои высотки. Наши вернулись в окопы, но Полухина принесли при последнем дыхании. Соколова уже ничего не могла сделать…

Истомин просто на глазах увял. Известие о смерти Полухина больно ударило его: он ведь так приказывал не поднимать людей в атаку. Много раз повторял: каждый шаг обдумывать, брать хитростью, уловкой.

Телефонист подал трубку:

–  Товарищ капитан, у телефона начальник штаба.

–  Пятый докладывает, - негромко произнес Истомин.

Но в трубке послышалось нетерпеливое:

–  Что у вас? Громче говори! Почти не слышно. Как обстановка?

–  Стоим на месте. В боевых порядках изменений нет.

–  Хорошо. Вас сильно атакуют?

–  Нормально. Дремать не дают.

–  Потери?

–  Дорош, Полухин, до ста человек личного состава.

В трубке затихло. Пауза длилась достаточно долго, и Истомин, вытянув из кармана брюк платок, быстрым движением вытер лоб, словно боясь, чтобы не заметили его напряжения и волнения. Из телефонной трубки послышался голос, но уже не начальника штаба, а как Оленич догадался, командира полка:

–  Мы пристально следим, что у вас делается. Вы хорошо держитесь. Передайте офицерам и всему личному составу, что я выношу благодарность. Бронепоезд на подходе.

–  Спасибо, товарищ командир полка. Мы только выполняем воинский долг.

Разговор окончен. Истомин присел на ящик и провел ладонями по лицу. Взгляд его был мрачен и даже тосклив: Оленич понял, что никаких надежд на помощь или отвод двух батальонов и воссоединение их с полком не предвидится.

Перед офицерами появился Еремеев с узелком:

–  Товарищ капитан, садитесь вместе со старшим лейтенантом, перекусите. Ить ничегошеньки не ели со вчерашнего вечера!

–  Нет, старик. Я не буду. Корми своего старшого, он молод, ему нужно хорошо подкрепиться. А мне натощак лучше воевать: у голодного всегда злости больше. Сытый - благодушен, а мне благодушным быть заказано.

Было видно, что Истомин говорит, обращаясь к ефрейтору Еремееву, но сам себя не слышит и думает о чем-то совсем другом и далеком от предмета разговора. Это почувствовал даже телефонист - горбоносый пожилой армянин.

–  Товарищ капитан, позвольте вас побрить!
– Замялся, робко посмотрел на Истомина, потом осмелел, увидев, что офицер не рассердился.
– Я ведь мастер первого класса. Я брил больших начальников в Ереване. У меня все есть под руками, я быстро. Дозвольте?

Тем временем Еремеев на бровке возле бруствера расстелил попонку и поставил котелок с остывшей, загустевшей кукурузной мамалыгой. Оленичу неудобно было есть при Истомине, он вышел наружу, присел на корточки и быстро и бесшумно стал есть. Чтобы не стеснять своего командира, Еремеев отвернулся и, глядя куда-то в сторону, принялся рассуждать о телефонисте-парикмахере:

–  Вот вроде армяшка, а, вишь, мастеровой. До нас доходили слухи, что армяне - большие специалисты на все такое, это требуется человеку для жизни. Они и сапожники, и шорники, и каменщики, и точильщики. Ножницы, к примеру, или бритву - никто так не наточит, как армянин. Пошить, скажем, картуз - иди к армянину. Даже такое мудреное дело - часы, они могут починить. Был у меня случай… Еще отцовские часы. Скобелев преподнес отцу на австрийских позициях. Остановились и все. А тут случился армянин. Черный, как этот телефонист, только у того нос вроде еще поболе. Глянул на часы, открыл крышечку, что-то там сделал - пошли. Да еще и звонить стали. Вот уж какой народ!