Судьба офицера. Трилогия
Шрифт:
– Ну, ладно, ладно, Кузьмич! Я поел уже. Убери все это.
Телефонист уже побрил капитана, и, кажется, настроение у Истомина улучшилось: он щупал, гладил щеки, подбородок, шею и даже замурлыкал от удовольствия.
– Великолепная вещь - чистота!
– воскликнул весело Истомин, ни к кому не обращаясь, а констатируя приятный факт.
– Да, жить и умирать надо чистым. Это важная штука.
В окоп втиснулся молоденький командир роты. Он был озабочен и хмур. Истомин, благодушие с которого еще не сошло, спросил сочувственно:
– Что, ротный, тяжело? Но здесь всем тяжело. Нет ни одного человека, кому бы легко жилось здесь.
– Тяжело - ладно бы, - шевелил пересохшими губами ротный, выцеживая сквозь зубы слова.
– Немец старается отвлечь наше внимание, атакуя левый фланг. Хотя знает, что у нас оголен правый. Думаю, что он готовит основной удар здесь.
Оленич заметил, как озабоченно нахмурилось лицо капитана, но чем тут облегчишь положение? Ротный, конечно, прав. И сам Истомин понимал, что невозможно устранить реальную опасность обхода противником по правому флангу. Он сказал, что пойдет и сам изучит Местность - есть ли возможность закрыть ту лазейку. Капитан взял с собой сержанта и двух бойцов, а Оленичу сказал:
– Держи в поле зрения всю оборону. В случае чего, остаешься за меня.
– Ну что вы, Павел Иванович! Зачем?
– На войне как на войне, Андрей.
Капитан поправил на груди автомат и исчез в кустах. За ним устремились сержант и два бойца. В ту же секунду по ближним кустам захлопали разрывные пули.
Вовремя, вовремя ушел Павел Иванович! Неужели противник обнаружил и этот наблюдательный пункт? Или для профилактики простреливает, куда может достать пуля?
Как вышло, что язвительный недоброжелатель и насмешник стал близким человеком? После Жени вдруг он, Истомин, овладел его душой.
21
Да, прав ротный: здесь относительно тихо. Андрей прислушался; в центре обороны и на левом фланге гремел и клокотал бой. Доносились яростные голоса контратакующих солдат. Помня наказ Истомина об ответственности за свою оборону, хотел было направиться туда, как вдруг донеслась стрельба с той стороны, куда ушел Истомин и где всего лишь час назад штыками выбивали прорвавшихся гитлеровцев. Что бы означала эта стрельба? Может, опять просочились немцы?
– Еремеев, быстрее! Как бы Павел Иванович не попал в переплет.
– Да вы с ним все время в переплетах.
– Идет бой… Видишь, что творится!
Еремеев не отозвался, от него и не требовалось ответа. И он шел, опустив голову. То там, то тут слышались стоны раненых, все чаще попадались убитые. Иногда он нагибался, брал горсть горячего песка и посыпал на окровавленные места на телах убитых: чтобы мухи не садились. И все время бормотал себе под нос, но так внятно, что Оленич разбирал почти все слова:
– Лежат, лежат, утомленные, словно в жатву. Недвижимы, бездыханны… - Андрей удивлялся: сколько старик за эту войну видел смертей, сколько повидали его глаза недвижимых и бездыханных, а не может примириться. Поэтому так много в его словах боли и печали.
– Ах, родненькие мои! Да сколько же вас убаюкал вечный сон! Где же ваши матери и невесты, жены и сестры? Не поцелуют ваших натруженных рук, не уронят на вас прощальную слезу…
– Старик, не надо, - попросил тихо Оленич, - не трави душу. Оплакивать будем после.
– Эх, ты, сынок, ото ты так говоришь, пока не посмотрел ни в одни незакрытые очи, ни в одно белое личико. А ты загляни, загляни, загляни! Может, и себя увидишь… да пожалеешь…
– Нельзя мне терять себя… Должен быть всегда в себе. Чтобы меньше падало на землю этих ребят.
– Попадали колосочки! Попадали…
Старый солдат выговаривал слово «колосочки», а получалось «сыночки», и память уже возвращала Оленича к началу войны, в тот страшный день, когда его бойцы бежали по горящему ржаному полю и треск стоял над землей. Ту рожь косили и толкли автоматы и бомбы, а бойцы бежали окутанные пламенем и дымом, опаленные и обессиленные. Колосочки человеческой нивы…
Сколько раз повторялось примерно такое же безумие, и вновь поле смерти, вновь падают солдаты. Останется ли кто-нибудь здесь в живых? Но думать об этом нельзя, потому что идет бой, есть враг, который хочет тебя убить, значит, ты первым должен убить его, если хочешь выжить. И ничего иного быть не может.
И вдруг Оленич оказался в конце траншеи. Дальше хода сообщения не было. И только в последнем окопе оказались сержант и рядовой боец с ручным пулеметом и двумя дисками.
– Дальше окопов нет, товарищ старший лейтенант, - доложил сержант.
– Никакой обороны?
– удивился Оленич, хотя и предполагал, что тут может не оказаться наших бойцов.
– Ни одного человека, - подтвердил солдат.
– Мы с пулеметчиком - последние живые люди, - добавил сержант.
– Но ведь из-за леса нам в тыл могут выйти танки!
– Капитан так и сказал. Он даже послал в штаб полка связного с донесением, чтобы прислали батарею сорокапяток.
«Никто уже не пришлет ни пушек, ни солдат, - подумал Оленич.
– Скоро тут все будет кончено. И как только пройдет бронепоезд, так этот оборонительный рубеж потеряет значение». Мысли эти были страшные, может быть, даже страшнее заградотряда за спиной, потому что это была правда - все, кто на этом плато, обречены. Но об этом здесь знают только двое, он, Оленич, и капитан Истомин.
– Давно ушел комбат?
– Четверть часа… Его унесли.
– Сержант говорил так, словно и сам уже не был живым.
– Как это - унесли? Почему?
– Капитан тяжело ранен. В живот.
Впервые за этот день Андрея охватило отчаяние. Хотелось закричать, заплакать от тоски и горя, упасть на землю и затеряться в пыли. Но он только прикрыл глаза и стиснул зубы: надо сдержаться. Он понимал: нужно что-то делать… Посмотрел на сержанта:
– Где командир взвода?
– Убило в обед.
– Сколько людей осталось во взводе?
– Шестнадцать.
– Назначаю тебя командиром взвода. Собери всех в одну группу. Чтобы это был подвижной огневой отряд - весь этот участок будешь держать. Прикажу пододвинуть к тебе станковый пулемет. Сержант Коляда и ты - отвечаете за правый фланг. Где пэтээр?
Но сержант промолчал. Оленич не мог понять его молчания. Тут что-то не так!
– Кто понес капитана в санпункт? Они возвратились?
– В том-то и дело, что не вернулись… А понесли сержант и боец, которые пришли с ним.