Чтение онлайн

У Иоганны перехватило дыхание. Злость, холодная и жгучая, волной поднялась из глубины души, сжимая горло железными тисками. Рудольф галантно помог Элизе сойти по ступеням и подвел к экипажу. Он уже протягивал ей руку, чтобы помочь взобраться внутрь, но что-то заставило его на секунду вернуться в отель. Забытые перчатки? Небрежно брошенное распоряжение слуге? Иоганна не знала. Но она поняла — это ее последний шанс.

Словно подчиняясь невидимой силе, она вышла из своего укрытия. Рука автоматически нащупала холодную сталь револьвера. Время словно замедлило свой бег. Каждый звук — цоканье копыт лошадей, шелест листьев на деревьях, далекий крик уличного торговца — отдавался в ее сознании с оглушительной ясностью. Прицелившись, она выкрикнула, и ее голос, хриплый и пронзительный, прорезал воздух:

— Элиза! Элиза Шмидт!

*****

Стоя у кареты в ожидании Рудольфа, Элиза услышала свое имя. Четко, отчетливо, произнесенное знакомым голосом. Элиза замерла, не веря своим ушам. Этого не может быть!

— Элиза! Элиза Шмидт!

Она медленно повернулась на зов, сердце ее забилось с бешеной скоростью. Она увидела ее. Герцогиню Иоганну.

Женщина стояла в нескольких шагах. Иоганна резким движением приподняла вуаль. И в этот миг Элиза отчетливо увидела ее лицо. Это было лицо, искаженное злостью, яростью, ненавистью… Но как? Ведь все говорили, что она умерла в монастыре!

Их взгляды встретились. Время словно остановилось. Мурашки поползли по спине Элизы, ее охватил ледяной ужас.

Иоганна держала в руке что-то маленькое, темное, и протягивала это Элизе. Что это? Пистолет? Кистень? Элиза не успела разглядеть.

Раздался оглушительный хлопок, словно разорвало небо. Иоганна мгновенно оказалась окутана клубами едкого дыма, словно растворилась в нем.

Все происходящее казалось нереальным, словно замедленная съемка. Элиза слышала крики вокруг, но не могла разобрать слов.

— Элиза! — кричал Рудольф, его голос был полон отчаяния.

— Боже мой! — взвизгнула Мадлен.

И тут Элиза почувствовала острую, жгучую боль в груди. Удар был такой силы, что она не смогла устоять на ногах. Темнота нахлынула на нее волной. Падая, она увидела, как Рудольф бросился к ней, его лицо было искажено ужасом.

— Элиза!

Мир погрузился во тьму… Глаза закрылись…

*****

Иоганна, словно подгоняемая невидимой силой, заскочила в карету. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая ее от хаоса и смятения, царивших снаружи.

— Гони! — крикнула она кучеру, ее голос стал хриплый и ломкий от напряжения.

Сердце билось с такой силой, словно хотело вырваться из груди. Запах пороха, висевший в воздухе, щипал нос и глаза. Но Иоганна не обращала внимания на эти мелочи. Ею владела буря эмоций: торжество, смешанное со страхом, возбуждение, граничащее с исступлением.

Откинувшись на спинку сиденья, она закрыла глаза, наслаждаясь моментом победы. В памяти всплыли глаза Элизы. Напуганные, полные непонимания и страха. Воспоминание об этом страхе вызывало в ней не сожаление, а странное, зловещее удовлетворение.

Уголки ее губ искривились в холодной, жестокой улыбке. Она рассмеялась — громко, пронзительно, почти зловеще. Этот смех, казалось, пропитал собой закрытое пространство кареты, отражаясь от стекол и оседая тяжелым грузом на душе.

Кучер, услышав этот смех, невольно поежился. Холод пробежал по его спине, а руки, сжимавшие поводья, задрожали. Он погнал лошадей быстрее, стремясь поскорее удалиться от этого проклятого места, от этого зловещего смеха, который казался ему предвестником беды. Колеса кареты загрохотали по каменной мостовой, поднимая облака пыли. Иоганна же, погруженная в свои мысли, не замечала ничего вокруг. Она мчалась навстречу неизвестности, охваченная вихрем противоречивых чувств, готовая на все.

Каменский не мог отвести взгляда от Иоганны. Она сидела напротив, в полосе падающего из окна света, и казалась ему призраком, воплощением его собственных неудачных попыток сыграть в спасителя. В памяти всплывали картины их первых встреч. Юная, беззаботная, лучащаяся светом девушка, чей звонкий смех напоминал перезвон тысячи хрустальных колокольчиков. Потом — вторая встреча, после монастыря. Гордая, прекрасная, несломленная женщина, сумевшая сохранить достоинство даже в беде. И вот теперь… перед ним сидело существо, которое он с трудом мог назвать человеком. Исчадие ада, затаившееся в обличье некогда любимой женщины.

Он помнил ее смех, легкий и заразительный, способный рассеять любую печаль. Теперь же ее смех вызывал лишь мороз по коже, леденящий ужас, от которого волосы вставали дыбом. Это был не смех, а скрежет, хищный и пугающий, звук, который преследовал его даже в кошмарах.

Каменский провел рукой по лицу, пытаясь отогнать навязчивые видения. Он спас ее из заточения, вырвал из когтей монастырских стен, надеялся увидеть рядом с собой благодарную, любящую женщину. А получил… монстра. Существо, искалеченное страданиями и жаждой мести, существо, которое он больше не узнавал.

Он жалел. Жалел о том, что вмешался в ее судьбу, что вытащил ее из той кельи, которая, казалось, была для нее единственным спасением. Возможно, там, в тишине монастыря, она смогла бы найти покой, исцелить свою израненную душу. Но он лишил ее этой возможности, выпустил на свет тьму, которая теперь поглощала и его самого. Он создал чудовище, и теперь это чудовище сидело перед ним, глядя на него глазами, в которых не было ни любви, ни благодарности, ни даже узнавания. Только холод и пустота. И это было самым страшным наказанием за его добрые намерения.

Срочно, словно гончие псы, преследуемые тенью совершенного деяния, они бежали из Парижа. Карета, подгоняемая испуганным кучером, мчалась по пыльной дороге, оставляя позади мерцающие огни города, которые теперь казались Каменскому символом потерянного покоя. Внутри него бушевала буря. Вина, острая и жгучая, сжимала сердце ледяной рукой. Он, и только он, был виновен в происшедшем. Он вырастил это чудовище, вдохнул в него жизнь, наделил властью… и теперь пожинает горькие плоды.

Мысль о ней, о том, что она сотворила, вызывала приступ тошноты. Он бы с радостью избавился от нее, стер с лица земли это пятно, это позорное напоминание о собственной слепоте. Но невидимые цепи благородства, долга, может быть, даже извращенной формы любви, держали его. Он не мог отречься от нее, бросить на произвол судьбы. Это было выше его сил.

С ужасом он представлял, как теперь ему придется провести с этим монстром всю свою жизнь, наблюдая, как тень ее поступка падает на все вокруг. Каждый день, каждый час будет напоминанием о содеянном. Он был обречен на вечные муки совести, на жизнь в золотой клетке страха и отвращения.

Даже Эймерих, с его мудростью и опытом, не мог предложить ничего стоящего. Его советы были либо слишком радикальными, граничащими с безумием, либо совершенно бесполезными, словно пыль на весах судьбы.